ПечатьE-mail

Но живет во мне Христос

Благочестие

Размышления о страданиях, смерти и воскресении Иисуса Христа согласно Евангелию от Марка

 

Originally published in the U.S.A. under the title
Reliving the Passion
Copyright © 1992 by Walter Wangerin, Jr.
Grand Rapids, Michigan

Впервые опубликовано в США под названием

Reliving the Passion
Авторское право © 1992 Уолтера Уэнгрина Мл.

Гранд-Рапидс, шт. Мичиган

© Евангелическое Лютеранское Служение, перевод на русск. яз, 1999.

Под редакцией А. Комарова (ФЛН)

Христианская миссия «ЕЛС» выражает глубокую признательность Фонду «Лютеранское наследие» и лично Алексею Комарову за редактуру русского перевода этой работы. 

 

Валтеру Пиперу,

чья дружба

дала мне время

и свободу

для размышлений

 

Предисловие: Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ГОСПОДИ ИИСУСЕ

В самой сокровенной глубине своей души я повторял вновь и вновь: «Я люблю Тебя, Господи Иисусе».

                Иисус умирал. Я не мог сделать ничего для Его спасения - или даже просто для облегчения Его страданий. Я мог только смотреть и сострадать. Я был ребенком. Но при этом я видел каждую подробность Его страданий, видел их точно такими, как они описаны в Библии. Я понимал всё. Не потому, что был не по годам развит, но потому, что переживал это.

                И всегда наступал такой момент, когда я пускался в слезы.

                Иисус смотрел на меня. Видеть любовь на Его лице было так мучительно, что я плакал и шептал вновь и вновь: «Я тоже люблю Тебя! Я люблю Тебя, Господи Иисусе».

Слышал ли Он меня? Тогда я не знал, потому что я умирал, потому что Он умирал.

                Теперь я знаю.

                Он слышал меня.

 

+          +          +

 

                Мой отец служил пастором небольшой церкви в Северной Дакоте. Я был его старшим сыном, ребенком честным, открытым и наблюдательным. Община называлась Эммануил, «Бог с нами». Я верил в это. Изнутри кирпичные стены церкви были побелены. По вечерам, когда в окнах чернело, стены отсвечивали оранжевым, и все здание становилось местом утешения, родным прибежищем, где я чувствовал себя защищенным от зла, царившего снаружи. Потому вечерами я расслаблялся, давая волю своему воображению.

                Зимними вечерами по средам, на протяжении полных шести недель перед Пасхой мой отец проповедовал о Страстях Господних.

Это были Великопостные служения.

Его проповеди имели драматический характер. Он изображал определенные характеры учеников: Петра, предающего Христа; Иоанна, уводящего прочь мать Иисуса; Марию Магдалину, наблюдающую издалека. Возможно, такая форма повествования подготовила меня и перенесла во времена Самого Христа, как великое искусство всегда заставляет нас переживать изображаемое. Возможно, благодаря безопасности, ощущаемой в золотистом укреплении, мое воображение быстрее погружалось внутрь рассказа и начинало жить там. Как бы то ни было, когда вечерами по средам мой отец брал Библию и читал о страданиях Иисуса, от Тайной Вечери до Его последнего восклицания на кресте, - я находился там.

Вот почему я плакал.

Чтение делало историю реальной, столь реальной для мальчика восьми лет, что я проходил сквозь исторические события, не вспоминая о них, но подлинно их проживая.

Не со слышания ли начинается вера? Да. А является ли вера близкими, реальными отношениями с Иисусом? Да. И в этом сила нашей священной истории, что слыша, мы ее переживаем; и в этом опыте мы встречаем Христа; и Того, чьи высочайшие проявления любви мы видим, нам также дóлжно любить.

Так, под завывания зимнего ветра за окнами, мой отец читал Библию. Но я отсутствовал в помещении из беленого кирпича. Меня не было в Северной Дакоте. Я погружался в повествование...

 

+          +          +

 

Зубы. Передо мною мелькают зубы.

Зубы: в Гефсиманском саду Иуда оскалился, обнажая зубы огромные, как могильные камни. Огонь факелов блестит в его глазах, слышится его фальшивый смех. Он целует Господа Иисуса. Я вздрагиваю.

Затем первосвященник мерзко шипит сквозь сжатые зубы: «Богохульс-с-ство!»

Безобразные люди оплевывают Господа сквозь кривые зубы. Но Иисус стоит спокойно и молчит, тихий, как белая свеча с высоко теплящимся пламенем на алтаре в церкви Эммануил. Я вижу Его унижение и печалюсь.

Зубы: у Понтия Пилата - маленькие поросячьи зубки. Жестокая толпа, ожесточенно скрежещущая зубами, кричит: «Распни его!» Пилат притворно улыбается и подчиняется, окуная кончики своих пальцев в воду. Мне хочется рыдать. Иисус даже не размыкает уст. Мне не видны Его зубы. Он не такой как все. Он не такой как я, потому что я проклял бы этих людей.

Мы идем к Голгофе, этому похожему на череп холму. Я вижу потные лица солдат, вбивающих гвозди в руки моего Господа, - но я не могу смотреть на Его лицо. Я закрыл глаза.

Мой отец читает: «И распяли Его...»

Я слышу тяжелый вздох - они подняли вверх крест с распятым Господом.

Потом, открыв глаза, я поражен переменой: внезапно я стал видеть все так, как это видно распятому Иисусу. Я, то есть мы смотрим вниз на толпу людей, призывающих Его сойти с креста: искаженные лица, гнилые зубы, оскаленные на Иисуса. Я слышу Его стон.

Сердцем я сказал: «Давай уйдем отсюда! Пожалуйста!»

Лица этих людей красны от ненависти: женщины, мужчины, солдаты, рабы, книжники, первосвященники с лицами, пылающими злобою. Ненависть вокруг нас вскипает волнами, и я умоляю: «Пожалуйста, уйдем отсюда! Уйдем!»

Но Иисус ведет себя иначе. «Отче, прости им, - шепчет Он, - ибо не знают, что делают». Я чувствую Его тело рядом с собой. Никакого движения, только треск провисающих на кресте костей. Я слышу Его дыхание рядом с моим ухом и в ужасе осознаю, что Он никуда не собирается. Он желает оставаться здесь.

Затем заговорил разбойник, тот, что слева от нас: «Давай выберемся отсюда. Ну же! Если ты - Христос, сойди с креста и спаси нас. Ну же! Давай уйдем!»

Я чувствую себя сокрушенным. Я чувствую себя таким виноватым. Этот грешник вслух произнес мои слова! Я решаю не говорить больше ни слова.

Но затем разбойник справа просит: «Помяни меня, Господи...», и Христос поворачивается, чтобы взглянуть на него...

Нет, Господь смотрит на меня! Перспектива вновь изменилась, и уже все происходит так, словно это я сказал «помяни меня». И тогда Иисус отвечает мне: «Ныне же будешь со Мною в раю».

И вот, я плачу.

Я плачу потому, что больше не с Ним. Я на другом кресте. Мы разделены.

Я плачу и потому, что все это Он совершает ради меня, чтобы забрать меня в рай! Он любит меня! Иисус любит меня. Он глядит на меня, и эта любовь была так мучительна...

Его руки вывихнуты в суставах, вес тела раздирает подмышки, ребра вздыблены и обтянуты плотью. Я могу сосчитать Его кости! А Он шепчет: «Ныне... в раю», и я рыдаю, повторяя вновь и вновь: «Я тоже люблю Тебя. Я люблю Тебя, Господи Иисусе».

Затем началась пытка, которую невозможно представить. Это превосходит человеческое понимание. Его грудь вздымается, тело бьется о дерево. Он откидывает голову назад и, устремив взор в черное небо, кричит: «Боже Мой! Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»

Никто не отвечает. Я плачу и не могу остановиться.

Мой отец читает: «И сделалась тьма по всей земле до часа девятого...»

Из тьмы внезапно слышится Его вопль, нечленораздельный, последний страшный крик. А затем Он умирает. Я вижу, как упала на грудь Его голова. Я вижу Его вдавленный подбородок. Я слышу Его последнее издыхание. Я вижу, как обвисло Его тело. Я в отчаянии. Я в ужасном отчаянии.

Вечером Страстной Пятницы мой отец читает: «Иисус же, возгласив громко, испустил дух.

И завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу».

К этому времени в Северной Дакоте уже не зима. Но еще и не весна. Это черный ад. На отце только черное облачение. Алтарь без покрывала. Все печально, сурово, темно... темно и очень правдиво.

И проповедник говорит: «Он умер за вас». Кем можно чувствовать себя при этом? Осужденным? Любимым?

Иисусе, я был тогда лишь ребенком. Я любил Тебя с невообразимой болью. Я сокрушался о Твоей смерти.

Иисусе!

Господи Иисусе, Ты знаешь, какую радость я испытал, когда отец прочел повествование до конца?

Кто прибежал к могиле воскресным утром? Я! Это был я! Я заглядывал повсюду. И когда заговорил садовник, я выбрал удобное местечко рядом с Марией Магдалиной.

А кто же был этот садовник? Ведь это был Ты! Марии Ты сказал: «Мария».

А мне Ты сказал: «Уэлли, я люблю Тебя».

А я радостно ответил: «Я тоже люблю Тебя. Я люблю Тебя, Господи Иисусе. Люблю».

 

+          +          +

 

Это свет, просиявший во тьме и тоске наших утомленных душ зимой в Северной Дакоте, и тьма не объяла его! Это путь, ведущий нас к Иисусу, к нашему спасению, дабы Благая Весть стала нашею в полном смысле этого слова.

Именно к этому направлены размышления данной книги.

Я желаю, чтобы эти размышления приближали к Иисусу - и мысленно, и сердечно, шаг за шагом вели читателя к торжеству Пасхи.

 

СОРОК СТУПЕНЕЙ ВОСХОЖДЕНИЯ

 

Конечно, возможно и уместно предпринимать это восхождение к Воскресению во всякое время, когда возникает внутренняя потребность и готовность.

Но лучше всего эти сорок уроков сочетаются с сорока- дневным периодом, предшествующим Пасхе, - по одному в день (кроме воскресений, когда церковное служение бывает важнее частного).

Сорок дней - это прекрасный срок для подготовки к Пасхе Господней. Иисус постился в пустыне сорок дней, прежде чем одержать победу над диаволом и приступить к Своему служению. Моисей также провел сорок дней на горе Синай, принимая Закон, которого никто, кроме самого Спасителя, так и не исполнил. В Ветхом Завете сорокадневный период имеет особое значение: он обозначает достойное общение с Господом. Затем это значение признается и подкрепляется в Новом Завете божественными делами Христа, - Закон сменяется Благодатью!

Потому и мы на протяжении сорока дней будем следовать за Христом, уподобляясь Ему в истинности посвящения, исповедуя действенность благодати в нашей жизни и во всем подражая нашему Спасителю.

Прочтите первую главу, посвященную среде, традиционно называемой «Пепельною». Она отмечена в большинстве церковных календарей. Сороковой день до Пасхи (не считая воскресений) - с VI века от Р.Х. является началом Великого Поста.

Следуя этим рассуждениям день за днем, вы будете участвовать в практике ранней Христианской церкви, - соблюдением Поста, исследованием себя, дабы обнаружить глубокую личную потребность в благодати Христовой, осознанием крестной смерти как деяния чудесной любви и вашего спасения, и прославлением Бога за Его воскресение, предвосхищающее и наше освобождение «от закона греха и смерти» (Рим.8:2).

Каждое рассуждение построено вокруг фрагмента из Святого Писания. Стремясь сохранять единство повествования, позволяющее урокам перетекать друг в друга, я решил следовать Страстям нашего Господа стих за стихом по Евангелию от Марка.

Прежде чем приступить к чтению рассуждений, вам полезно будет прочесть четырнадцатую и пятнадцатую главы Евангелия от Марка.

Господь да пребудет с вами.

Я искренне молюсь о тех часах, которые мы проведем вместе, чтобы ваши сердца обновились, и чтобы в печали и в радости, вы как дети воскликнули в душе: «Я люблю Тебя, Господи Иисусе!»

 

Уолтер Уэнгрин

 


Пролог: ЧЕТЫРЕ ОСНОВАНИЯ ДЛЯ ВОЗВРАЩЕНИЯ К СТРАСТЯМ ГОСПОДНИМ

 

День первый - ПЕПЕЛЬНАЯ СРЕДА

 

ЛУКИ 12:16-21

И сказал им притчу: у одного богатого человека был хороший урожай в поле; и он рассуждал сам с собою: что мне делать? некуда мне собрать плодов моих. И сказал: вот что сделаю: сломаю житницы мои и построю большие, и соберу туда весь хлеб мой и все добро мое. И скажу душе моей: душа! много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись. Но Бог сказал ему: безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил? Так бывает с тем, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет.

 

Всякий раз, приступая к пасхальному восхождению, обязательно следует начинать именно с этого - с размышления о своей смерти, со спокойного приятия ее неизбежности.

«Помни», - из века в век в этот день говорили пастыри. «Помни», - нараспев говорил пастор, опуская палец в чашу с пеплом и размазывая пепел по моему челу:

«Помни: прах ты и в прах возвратишься».

Пепельная среда - день покаяния для каждого человека, первый из сорока дней Великого поста. Подобно гулкому колокольному звону, слово «покаяние» определяет тему дня, открывает Великий пост и призывает начать восхождение веры: «Memento!» - «Помни!»

Но ведь это звучит так старомодно, не правда ли? Старо, бесполезно и определенно средневеково! Почему я должен думать о смерти, когда весь мир кричит: «Жизнь» и «Живи!»? Учителя века сего призывают меня «мыслить позитивно», «надеяться на лучшее», «жить в согласии с самим собой». Не обещал ли нам Сам Иисус жизни с избытком? Как это ужасно, когда беззаботное течение моей полнокровной жизни нарушается мрачным пророчеством о том, что ей придет конец. Давайте оставим все как есть, без сложностей и треволнений: нынче жизнь, а смерть - потом...

И все же: «Memento!» - неустанно звонит вечный колокол. Невзирая на мое сопротивление, Пепельная Среда и Великий Пост вместе предупреждают: «Помни!» Бог суровой притчей Христовой нарушает мой безмятежный покой. «Безумный! - говорит Господь (и пока сказанное остается притчей, это звучит как предупреждение, - но когда я осознаю истинность сказанного в притче, оно станет предвестием смерти). - Безумный! В сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?»

«Попроще? - говорит Господь. - Безумный, нет ничего проще: если ты не преобразишь своей жизни исповеданием близкой смерти, то и смерть твоя, когда она придет, не преобразится жизнью. Действительно, ''нынче жизнь, а смерть - потом''. Но жизнь твоя - лишь теперь, и она коротка. Смерть же твоя будет вечной».

Древнее это предупреждение Церкви, - такое древнее, что нынешний христианин стыдится «невежества» своей Церкви, которую не изменили все свободы века сего. Столь же древен и Великий пост, когда христианин призывается к рассуждению о собственной смерти и о вызвавшем ее грехе, к испытанию себя, к познанию себя столь глубокому и основательному, что познание это делается исповедью. Но древним же является и утешение, приходящее с этим опытом, - древним, ибо оно вечно.

Вот когда мы истинно вспомним о смерти, которою умрем, - и поделом! - то нам вспомнится и смерть, которою воистину умер за нас Господь. Дети! В нас появится горячее желание вновь и вновь слышать евангельский рассказ, всегда видя свою смерть в Его смерти и радуясь, что через нее мы познаем и воскресение в Его воскресении.

Помните же, что вы - прах. Нынче смерть! Воистину, - даже среди кипучей жизни. Смерть моя и смерть Христова, соединенные благодатью. Memento! - ибо этою смертью, о которой мы вспомнили ныне, порождается жизнь будущего века, - жизнь вечная.

 

+          +          +

 

Господи Иисусе Христе!

Я ощущаю пепел смерти у себя на сердце. Прошу Тебя, даруй мне мужество принять его. И позволь мне видеть тот же пепел на Твоем челе, ибо Ты принял смерть за меня, мой Искупитель и Господь!

Аминь.

 

День второй - ЧЕТВЕРГ

 

ИСАИИ 53:4-6

Но Он взял на Себя наши немощи

и понес наши болезни;

а мы думали, что Он был поражаем,

наказуем и уничижен Богом.

Но Он изъязвлен был за грехи наши

и мучим за беззакония наши;

наказание мира нашего было на Нем,

и ранами Его мы исцелились.

Все мы блуждали, как овцы,

совратились каждый на свою дорогу:

и Господь возложил на Него

грехи всех нас.

 

Я вижу свое отражение в зеркалах, изготовленных из стекла и серебристой амальгамы, я никогда не вижу себя во всей полноте. Я вижу лишь то, что хочу увидеть, упуская из виду все остальное.

Зеркала, не скрывающие ничего, причиняют мне боль, - ведь они могут открыть мне то безобразие, которого я бы предпочел не замечать. Ужасны эти правдивые зеркала!

Таким «правдивым зеркалом» для меня является жена. Когда мой грех касается ее, он отражается страданием на ее лице. С ужасающей точностью ее слезы отражают мой эгоизм, мое «я». Но это зрелище пугает меня, и все тот же эгоизм заставляет отвернуться.

«Перестань плакать», - требую я, словно зеркало повинно в том, что в нем отразилось. Или же я покидаю комнату. Убегаю.

О, какой я трус и какой глупец! Только когда у меня достанет мужества увидеть себя во всей полноте и признать в себе все, даже таящееся внутри зло, - только тогда я смогу осознать свою потребность в исцелении. Если же я отворачиваюсь от нее, от той, кому я причинил боль, то я отворачиваюсь и от той, которая могла простить меня. Я отвергаю саму возможность исцеления.

Отрицание мною греха защищает, сохраняет, укрепляет этот грех! Покуда я живу иллюзиями, безобразное во мне становится еще безобразнее.

Ничего не скрывающее зеркало причиняет мне боль, - но это боль очищения и драгоценного обновления. Это зеркало сокрушающей благодати.

Страдания и смерть Христа являются таким зеркалом. И если тяжело смотреть на слезы любимой жены, то видеть страдающий лик Христов еще тяжелее. Это моя сущность во всей ее полноте. Мое греховное «я». Смерть, которою Он умер, отражает крайнюю степень моего эгоизма, полное мое отлучение от Бога, жизни и света, превознесение мною своего «я» выше Бога! Но поскольку Господь есть единственный истинный Бог, моя гордыня, в конечном счете, обрекает этого лжебожка «я» на смерть. Ибо Бог остается Богом, и все лжебоги низвергаются пред Ним.

Итак, вот что я вижу в зеркале Христова распятия: мою смерть, мое справедливое наказание. Мой грех и его последствия. Меня. И именно по своей точности это отражение просто невыносимо.

Но все же я не стану избегать этого зеркала! Нет, я буду внимательно вглядываться в страдания моего Иисуса - мужественно, здраво и с верою, ибо это зеркало сокрушающей благодати очищает как ничто другое.

Это зеркало не из стекла и серебристой амальгамы, не из грешной плоти. Это зеркало из праведной плоти и Божества, его любовь ко мне совершенна. Моя жена не по своей воле восприняла мой грех, дабы потом показать его мне, - ее воля была пассивна. Христос же совершил это по Своей воле - не только восприняв мой грех, не только отразив мое жалкое состояние, но также явив чудесную истину Своего благодатного прощения. Он победил этот грех.

Его зеркало - не просто пассивное, показывающее нам действительность. Оно действенно и вызывает к жизни новое. Оно являет меня нового за тенью грешника. Потому, глядя на распятие, я воистину вижу свою смерть, - но моя смерть уже свершилась! Его смерть - это смерть грешника, которого я называю безобразным, и вид которого мне ненавистен. А воскресение Его - это мое обновление.

 

+          +          +

 

Милостивый Господь!

Опали меня огнем жертвы Твоей, дабы я узрел свой грех во всей полноте, дабы я мог очиститься в благодатном огне Твоего прощения. Позволь мне вновь в полной мере пережить Твое страдание, - ради моего спасения Твоей вечной славы.

Аминь.

 

День третий - ПЯТНИЦА

 

МАРКА 14:27-28

И говорит им Иисус: все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь; ибо написано: поражу пастыря, и рассеются овцы. По воскресении же Моем, Я предваряю вас в Галилее.

 

МАРКА 16:6-7

Он же говорит им: не ужасайтесь. Иисуса ищете Назарянина, распятого; Он воскрес, Его нет здесь. Вот место, где Он был положен. Но идите, скажите ученикам Его и Петру, что Он предваряет вас в Галилее; там Его увидите, как Он сказал вам.

 

Дважды - в начале и в конце Страстей Христовых - повторяется одно обещание. Затем это обещание приобретает дополнительный акцент, - оно становится темой всех событий и, будучи таковым, учит нас правильному пониманию страданий нашего Господа.

                «Я предваряю вас (Он предваряет вас) в Галилее». Это обещание - одновременно и призыв, и утешение.

                Ему предстояло фактически осуществиться: действительно ученики встретили воскресшего Господа в Галилее.

                Но поскольку Марк адресовал свое Евангелие ученикам, жившим в другую эпоху, в другом месте (христианам, гонимым в Риме во второй половине первого столетия, людям, которым никогда не суждено было видеть Галилею), то в сказанном можно различить другое, более глубокое значение.

                Римским христианам, как и нам, слово «Галилея» напоминает о том месте, где Иисус начал Свое святое служение, - где началось Его противостояние с падшим миром. В Галилее Его враги ругали Его даже за исцеления и добрые дела. Из той же Галилеи путь Иисуса лежал на юг Иудеи, в Иерусалим, где враждебность перешла в преследования вплоть до голгофского креста. Личный путь Иисуса был путем через страдания и смерть к воскресению.

                Если Иисус возглавит своих учеников на пути в Галилею, как Он возглавлял их прежде, то это - призыв следовать за Ним трудной дорогой борений, хулы, враждебности, гонений, страданий, смерти и воскресения. Так Страсти Христовы становятся путем для всех Его последователей, отрекающихся от себя и несущих свой крест - как для христиан, принявших мученическую смерть в первом веке, так и для истинных христиан века двадцатого.

                Читайте эту историю как подробное описание пути ученика.

                Но не упускайте и постоянно звучащего в ней утешения. Оно заключается не только в том, что Он «предваряет нас», всегда рядом с нами, независимо от того, сколь тяжки гонения, но также в том, что мы, следуя за Ним в Галилею, увидим Его, как обещано. Самое драгоценное утешение этого обетования - что следуя путем Господним, мы встретим Самого Господа. Он открывается в страданиях! Он открывается нам в опыте личного креста. Так были утешены Благовестием от Марка, повествованием об Иисусе Христе, римские христиане. Так же утешаемы и мы в наших значительно более удаленных местах.

«Вокруг Иисуса есть много любящих Его Царствие Небесное, - писал Фома Кемпийский в «Подражании Христу», - но мало несущих Его Крест. Многие следуют за Христом в Преломлении Хлеба, но немногие пьют из Чаши Его Страданий. Любящие Иисуса ради Него Самого, а не ради своего удобства, благословляют Его в любых испытаниях и горестях не менее, чем в величайшей радости».

Будьте же носителями креста. Таковы истинные ученики Христовы.

Из Галилеи на Голгофу: сначала мы исследуем путь, - Страсти Господни, - а затем сами проходим через страдания. Следуя этому призванию, мы тоже увидим Его, как Он и обещал.

 

+          +          +

 

Господь!

Даруй мне при исследовании Твоих Страстей любовь и веру. Любовь сделает меня внимательным ко всем делам Твоим. Вера даст мне силы следовать за Тобою. Я молю о том, чтобы узреть Тебя, о мой Спаситель.

Аминь.

 

День четвертый - СУББОТА

 

ИОАННА 16:20-22

Истинно, истинно говорю вам: вы восплачете и возрыдаете, а мир возрадуется; вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет. Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир. Так и вы теперь имеете печаль; но Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас.

 

ИОАННА 20:19б-20

Пришел Иисус, и стал посреди, и говорит им: мир вам! Сказав это, Он показал им руки и ноги и ребра Свои. Ученики обрадовались, увидев Господа.

 

Итак, за три дня мы рассмотрели три основания для возвращения к Страстям нашего Господа:

 

Пепел, прах: необходимо вспоминать о смерти - нашей собственной и нашего Спасителя.

 

Зеркало: необходимо видеть наш грех, как причину смерти, видеть в Страстях Христовых нашу жалкую сущность и потребность в Его святости.

 

Путь: необходимо изучать путь, которым все Его ученики должны следовать за Ним, имея обетование личной встречи со Христом на этом пути.

 

                Но есть и еще одно хорошее основание - стремление к блаженству.

                Различие между временным счастьем и истинным блаженством - печаль, несовместимая со счастьем. Когда родится печаль, счастье умирает. Блаженство же родится в печали и потому может устоять в любом горе. Блаженство является пере- воплощением благодатью Божией страдания в терпение, терпения в характер, характера в надежду. Надежда, ставшая нашим блаженством, не разочаровывает нас, в отличие от счастья, которое может покинуть зависящих от него.

                В скорбях Христовых, проживая их, - мы готовимся к Пасхе, к блаженству. Воскресение из мертвых возможно лишь в том случае, когда ему предшествует смерть. И тогда наша надежда на воскресение открывает нам обетование блаженства ныне и вовеки.

                На секунду представьте себя одним из первых учеников Христовых. И поразмыслите: почему вид воскресшего Христа вызывает в вас такой взрыв ликования? Проникните в это каждой частичкой вашего существа. Как возникает столь устойчивое блаженство, способное устоять перед всеми опасностями, страхами и гонениями, искушениями и утратами, и даже перед вашей собственной смертью?

                Итак, Иисус был мертв. Теперь Он жив. Никто не ожидает от мертвого воскресения. Это вызывает изумление. Но происходит ли от этого блаженство?

                Итак, Тот, кого вы любили, здесь! Ваш Возлюбленный вернулся! Это «счастье». Это восторг и «покой», еще благодарность. Но блаженство ли это?

                Итак, этим явлением Сын Божий исполнил самое трудное из Своих обещаний: Он воскрес из мертвых. Это чудесное подтверждение, драгоценный залог того, что Он верен и всякому другому обещанию, от спасения мертвых - до излития Святого Духа и воскресения мертвых. Это утверждение веры. Это еще и блаженство?

                Откуда происходит блаженство?

                Это совершает не только смерть Господня, но и то, что вы скорбели о Его смерти. То, что три дня вы остро переживали Его отсутствие, и весь мир стал для вас ужасающей пустынею. Что, несмотря на Его обещания, эта последняя суббота затянулась, став для вашего скорбящего сердца последней в вечности. Вы испытали, вы действительно поверили, что смерть Христова была смертью всего мира.

                Смерть царила везде.

Одна смерть.

Но в Божием произволении то, что казалось концом, стало лишь подготовкой. Потому что теперь, когда мы все это испытали и пережили, явление воскресшего Господа Иисуса Христа приносит не только изумление и утверждение в вере, но и подлинное блаженство!

Именно погружение в подлинную скорбь становится подготовкой к приятию блаженства.

Видите? Накануне Воскресения ученики переживали чувство тяжелой утраты. Для них сначала наступила смерть, и смерть была полною. Пасха стала ошеломляющей вестью, чудесным небесным откровением. Но нам, взирающим в прошлое, прежде открывается Воскресение, и сквозь него мы видим смерть, кажущуюся от этого менее поглощающей, менее ужасной, даже менее реальной. Нам не хватает ужасной и одновременно чудесной подготовки первых учеников.

Если, конечно, мы не приблизимся прежде к Его страданиям, ко кресту с искреннейшим покаянием и подлинной любовью, с истинной скорбью об Умирающем, тем самым готовя себя к приятию блаженства.

 

+          +          +

 

Господи Иисусе Христе!

Тебе никогда более не придется страдать. Ты уже сделал это единожды и навсегда. Но напоминай мне о страданиях Твоих, дабы я мог переживать и вновь обретать истинное блаженство Твоего воскресения.

                Аминь.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ВИФАНИЯ И ИЕРУСАЛИМ

 

День пятый - ПОНЕДЕЛЬНИК

 

МАРКА 14:1-2

Через два дня надлежало быть празднику Пасхи и опресноков. И искали первосвященники и книжники, как бы взять Его хитростью и убить; но говорили: только не в праздник, чтобы не произошло возмущения в народе.

 

История начинается прямо здесь. Здесь Марк вдруг привязывает свое повествование ко времени.

                До сих пор все служило подготовкой к важнейшему событию - Страстям Христовым. Мы узнали, кто такой Иисус (но не во всей полноте, ведь Он как Спаситель пришел в уничижении, и многие на протяжении веков ошибались в своих представлениях о Нем). Мы слышали Его учение (но слова, не подкрепленные делами, не входят в историю, к тому же Его способ проповеди в притчах оставил многих слышавших без понимания). Мы видели Его чудеса - сами по себе прекрасные притчи, - но их становилось все меньше и меньше по мере Его приближения к Иерусалиму, и Христос Сам умалял их значение, скорее прощая, нежели исцеляя паралитиков.

                «Существует нечто большее чем это, - читается за строками первых тринадцати глав. - Вы еще ничего не видели».

                И действительно, если бы эти тринадцать глав составляли полное содержание Маркова Евангелия, то мы увидели бы чудотворца, блестящего учителя-моралиста, возмутителя спокойствия, нарушившего ровное течение истории... - и загадку. Иисус был бы выдающимся человеком, но сущностно ничем не отличавшимся от других великих деятелей человеческой истории: не было бы величайшего Божия Откровения, не было бы Спасителя человечества.

Основное повествование начинается здесь.

                Описывая все события, вплоть до этого момента, Марк не был точен относительно исторического времени. Хронологические связи, соединяющие один эпизод с другим, оставались внутренними, заключенными в самом Евангелии. События служения Христова происходили «в те дни». В какие дни? Не знаю. В какое время года? Однажды или дважды мы можем угадать время урожая, - более автор не говорит ничего. Когда события развиваются стремительно, Марк говорит «тотчас»; когда более медленно - «через несколько дней», «в тот же день» или «через шесть дней».

                Иисус отправляется из Галилеи в Иерусалим, и вся хронология строится вокруг этого путешествия: «Когда выходил Он в путь, подбежал некто...»; «когда были они на пути...»; «и когда выходил Он из Иерихона...»; «когда приблизились к Иерусалиму...». В этих фрагментах присутствует ощущение постоянного движения. Путешествие становится крайне значимым, предвещающим нечто важное в конце. Таким образом Марк наделяет путешествие собственной, четко различимой последовательностью. Но когда это происходило? Неясно. Чем был занят в это время остальной мир? Не могу сказать. Какое было время года? Евангелист не сообщает.

                Появление и пребывание Христа среди людей, а затем и Его продвижение в сторону Иерусалима имеют странное вневременное свойство. Жизнь Иисуса похожа на сон наяву - почти мифический, странно-недосягаемый.

                Но внезапно все это изменяется.

                Теперь о времени сказано: «Через два дня надлежало быть празднику Пасхи». Внезапно мы точно узнаем время года и видим остальной мир; нам известно, чем заняты люди. Иисус вдруг оказывается крепко укорененным во времени, ощутимым, остро историчным. Мы напрягаем свое внимание. Происходит нечто новое! Происходит в рамках человеческого календаря: в среду, тринадцатого дня месяца Нисана. Это не миф, не легенда, не просто урок или назидательная биография. Это историческое событие, о котором Марк хотел рассказать с самого начала. Это и «нечто еще», - откровение истинной сущности Иисуса - Спаситель!

                Прекрасный замысел Марка, приберегшего вплоть до этого момента связь Евангелия с реальным временем, пробуждает наши сердца и души для центрального события этого Евангелия, без которого не может быть Благовестия. Слушайте! Слушайте! История начинается прямо сейчас...

 

+          +          +

 

Господи Иисусе!

Прости меня за то, что я уделяю много внимания тому, что второстепенно в Твоих деяниях и умаляю важное. Я желал чудес, исцелений, личной выгоды. О Господи, вновь утверди крест Твой как главный устой моей жизни!

                Аминь.

 

День шестой - ВТОРНИК

 

МАРКА 14:1-2 (еще раз)

Через два дня надлежало быть празднику Пасхи и опресноков. И искали первосвященники и книжники, как бы взять Его хитростью и убить; но говорили: только не в праздник, чтобы не произошло возмущения в народе.

 

Вот идет Иисус, все ближе и ближе Он ко мне. И чем ближе Он подходит ко мне, тем меньше мне это нравится. Само Его существование опасно для меня...

                Я свыкся со своим образом жизни. Мне нравится эта определенность. Я знаю свое место в обществе, свою репутацию, свои права и привилегии, и мне удобно. Я знаю, какова моя власть и каковы мои обязанности. Я тяжело трудился, чтобы обрести это положение и потому заслуживаю того, чтобы оно принадлежало мне. Вот! Я человек определенного положения, высокого или низкого, - не важно. Это я... Я такой... Я...

                Но тут в Иерусалим, место моего обитания и моей власти, входит Иисус, и все это поставлено под угрозу. Я правлю здесь, потому что Рим позволяет это, и потому что религиозная традиция освящает это. Риму нужны послушные люди. Религия дает мне право контролировать их. Но если люди взбунтуются, Рим лишит меня власти. Если существующая религиозная практика будет нарушена, я утрачу свое положение. Если здешняя религия падет, весь мир обратится в хаос, и я соскользну с вершины.

                И приходит Иисус на Пасху! В праздник опресноков! Когда в Иерусалиме полно паломников, когда население города увеличилось в пять раз - с пятидесяти до двухсот пятидесяти тысяч жителей! Опасность этого Человека очевидно проявляется в тех, кого пробуждает Его жизнь. Смотрите, как опасны эти люди! Более того, Он подвергает сомнению религиозные законы, формировавшиеся веками, формы самого нашего существования, самосознания и самоназвания.

                Если падет порядок, то паду я.

                Утратив свою власть и положение, я лишусь своей идентичности, своей сущности, самого себя. И тогда меня не будет.

                Что из этого следует? Я должен уничтожить Его до того, как Он уничтожит меня. Самосохранение - закон природы. Я хитростью арестую этого Иисуса и убью Его, ибо не предприняв ничего, я превращусь в ничто.

                Но смотрите, вот Он, Иисус - в моей матери, в супруге, в моих детях! Всегда, всегда Он проявляется в тех, кого пробудил. Они кажутся такими фанатичными, и их любовь ко Христу подрывает уважение ко мне и мой авторитет. Я теряю положение, власть и достоинство в собственном доме. Более того, эти фанатики говорят, что я должен добровольно отказаться от моих сокровищ, хотя они необходимы мне для поддержания моего положения, для самого моего существования! Они говорят, что я должен приветствовать перемены, которые Иисус производит здесь и сейчас, что я должен отказаться от своего собственного «я»!

                Что же тогда? Что же мне делать с Иисусом в этих людях, подходящим все ближе и ближе к месту моей власти, ко мне?

                Что ж, не предприняв ничего...

 

+          +          +

 

Господи Иисусе!                                                           

Очищающим огнем Твоей благодати укроти мою гордыню и, в конце концов, вовсе испепели ее. Позволь мне стать ничем, дабы только Ты мог обитать во мне. Будь во мне полнотою Наполняющего все во всем[1], Господь и Творец вселенной!

                Аминь.

День седьмой - СРЕДА

 

МАРКА 14:1-9

Через два дня надлежало быть празднику Пасхи и опресноков. И искали первосвященники и книжники, как бы взять Его хитростью и убить; но говорили: только не в праздник, чтобы не произошло возмущения в народе. И когда был Он в Вифании, в доме Симона прокаженного, и возлежал, - пришла женщина с алавастровым сосудом мира из нарда чистого, драгоценного и, разбив сосуд, возлила Ему на голову. Некоторые же вознегодовали и говорили между собою: к чему сия трата мира? Ибо можно было бы продать его более нежели за триста динариев и раздать нищим. И роптали на нее. Но Иисус сказал: оставьте ее; что ее смущаете? Она доброе дело сделала для Меня. Ибо нищих всегда имеете с собою и, когда захотите, можете им благотворить; а Меня не всегда имеете. Она сделала, что могла: предварила помазать тело Мое к погребению. Истинно говорю вам: где ни будет проповедано Евангелие сие в целом мире, сказано будет, в память ее, и о том, что она сделала.

 

Женщина!

                Благословенна ты своим отличием от правителей Иерусалима! Они защищают свою власть - ты пришла безо всякой власти. Они превозносят себя - у тебя нет ничего, кроме одной замечательной черты.

                Как твое имя, спрашиваю я, чтобы обратиться к тебе с похвалою? Я не знаю. Ты была чьей-то матерью? Мне не ведомо. Была ли ты стара и согбенна? Называли тебя блудницею или достойною похвалы за чистоту и добродетель? Было ли, по бедности твоей, благовоние невероятно дорогим для тебя? Или ты была столь богата, что с легкостью могла купить сотню таких сосудов? Я не знаю, Марк умолчал об этом. Я не знаю о тебе ничего, кроме одного: ты умастила голову моего Господа.

                Но мне и этого достаточно! Одно это деяние открыло все твое существо, твое «я». Оно навсегда увековечило твою память. «И о том, что она сделала, - говорит Иисус, - сказано будет в память ее». Женщина, теперь ты - только это деяние, не более и не менее, чем оно. Я восхищаюсь тобою. Я молю Бога, чтобы я мог сделать то же, то есть стать таким же.

                Для чего ты совершила это? Исключительно ради выражения любви к Иисусу. Этот поступок, всецело обращенный ко Христу, не принес тебе мирской выгоды ни на одну драхму. Ничто, кроме любви, не могло оправдать расточение средств, приблизительно равных годовому доходу труженика. В поступках правителей, искавших смерти Иисуса, видна определенная цель, но твою расточительность нельзя объяснить ничем, кроме любви. Даже ученики были задеты столь бесполезной, бесцельной тратой, не накормившей бедных и не послужившей другой нужде. Они упрекнули тебя в расточительстве.

                Они были возмущены безрассудством поступка, посвященного исключительно любви, одной лишь любви.

                Но Иисус назвал это дело добрым.

                Кто еще помазал нашего Первосвященника, как должен быть помазан на это служение священник? Кто еще помазал нашего Царя, сына Давидова? Кто еще умастил тело нашего Спасителя для погребения? Никто, кроме тебя. Мне не ведомо, осознавала ли ты это служение Господа, но любовь сердцем видит истину. Любовь усиливает истину и подчеркивает ее. Никто другой не помазал Его и таким образом не объявил Его Мессией, Христом. Потому деяние это было не просто прекрасно: оно было исключительно и исполнено смысла.

                И поскольку это деяние - все, что осталось от тебя, поскольку смирение умалило тебя до этого деяния, теперь ты - не более и не менее как твоя любовь к Господу, ты сама прекрасна, исключительна и полна значения.

                В тебе - красота истинной любви.

                Для не имеющих любви Господней ты всегда будешь недоразумением или оскорблением, вымыслом или безумием. Для меня ты - пример. Ты отдала все, ты стала ничем кроме любви к Господу, и именно такою тебя вспоминают. Везде, «где ни будет проповедано Евангелие сие в целом мире», воздвигается памятник любви.

                Ты, безымянная, безвестная, - действительно прекрасна. Спасибо тебе.

 

+          +          +

 

Господи Иисусе, я люблю Тебя!

Очисти меня от всего, что не является любовью к Тебе, даже если мир сочтет меня безумным, если я буду таковым в глазах моих друзей, многие из которых - Твои ученики. В Тебе одном нуждаюсь я. Я люблю Тебя, Господи.

                Аминь.

День восьмой - ЧЕТВЕРГ

 

МАРКА 14:1б, 10-11

И искали первосвященники и книжники, как бы взять Его хитростью и убить...

И пошел Иуда Искариот, один из двенадцати, к первосвященникам, чтобы предать Его им. Они же, услышав, обрадовались, и обещали дать ему серебренники. И он искал, как бы в удобное время предать Его.

 

Для того чтобы арестовать Иисуса «хитростью», правителям нужен был кто-то вроде Иуды. Враги хотели знать привычки своей жертвы, а кто может знать о таких привычках лучше, чем друг? Вот Иуда Искариот - друг, готовый стать врагом, предателем.

                Сговор, в который Иуда вступил с людьми, замыслившими убийство, столь ужасен, что мы неизбежно спрашиваем: «Почему? Зачем он сделал это?» Мы чувствуем, что без мотива предательства история остается неполной. Мы предполагаем - жадность! Более искушенные из нас говорят о том, что Иудою руководил фанатизм, получивший неверное направление. Марк же оставил вопрос о мотиве вовсе без внимания. Он показал, что Иуда пошел к правителям добровольно. А поскольку он принял их замысел столь легко, - возможно, у него не было собственного конкретного плана. Это все, что Марк сообщил о мыслях Иуды.

                Возможно, в таком представлении греха отдельно от причин, вызвавших его, заключен урок для нас - мотивы как бы случайны и в конечном счете не имеют отношения к предмету.

                Умаляется ли сам грех его мотивом, его рациональным объяснением, его причинами? Всегда ли измена верховной власти Бога в нашей жизни является грехом, независимо от того, какие факторы приводят нас к этой измене? Да! Однако мы постоянно защищаем себя и преуменьшаем свою вину, ссылаясь на причины, по которым мы «были вынуждены» согрешить. Мы настолько запутались в своей греховности, что пытаемся оправдывать себя определенным состоянием, предопределяющим грех. Наличие причин утешает нас. Именно потому мы так стремимся искать причины и разбираться в них.

                «Я не виноват! Он ударил меня первым. Я только защищался!»

                «Не вините меня! Это влияние дурной среды. Мои родители были плохим примером - они плохо обращались со мной, не воспитывали меня. Это их вина».

                «Послушай, ты же знаешь, здесь - кто кого. Я только стараюсь выжить».

                «Я ничего не могу с собой поделать. Но ведь меня сотворил Бог. Он дал мне мои желания, не так ли?»

                Мы действительно запутаны в своей греховности! Мы переворачиваем истинную причину нашего оправдания с ног на голову. Меня оправдывает не какая-то предшествующая причина, некий мотив совершения греха, но прощение Христово, принимающее мое покаяние после совершения греха. Если я согрешил, то я в ответе за это, независимо от причин моего поступка. Мотивы случайны по отношению ко греху как таковому и к его искуплению. Если посредством таких оправданий мне удается уворачиваться от ответственности, я никогда истинно не покаюсь, и тогда прощение Христово будет казаться мне случайным. (О сколь же порочно будет это состояние!) Но когда вина лежит на мне, когда я признаю ответственность за грех и каюсь, - даруемое прощение оправдывает пред Богом даже самого ужасного предателя Христова. Даже Иуду Искариота. Даже меня.

                Повествование Марка точно. Мотивация не является обязательным условием его полноты. Потому что мотив предательства не может ни оправдать, ни осудить предателя ни в малейшей степени. Только искупительная любовь Христова могла бы сделать конец этой истории более счастливым.

 

+          +          +

 

Мой дорогой Господь!

Как часто словом, превозносящим меня выше Тебя, я причиняю боль моим ближним, потому что в этом слове больше любви к себе, чем к ним. Я предаю Тебя, Господи. Я разрушаю Твое правление в моей жизни. Нет оправдания той боли, которую я причиняю Тебе и моим ближним. Остается только одно:

 

Боже, будь милостив ко мне, грешнику!

                Аминь.

 

День девятый - ПЯТНИЦА

 

МАРКА 14:12-16

В первый день опресноков, когда закололи пасхального агнца, говорят Ему ученики Его: где хочешь есть пасху? мы пойдем и приготовим. И посылает двух из учеников Своих и говорит им: пойдите в город; и встретится вам человек, несущий кувшин воды; последуйте за ним и куда он войдет, скажите хозяину дома того: Учитель говорит: где комната, в которой бы Мне есть пасху с учениками Моими? И он покажет вам горницу большую, устланную, готовую: там приготовьте нам. И пошли ученики Его, и пришли в город, и нашли, как сказал им; и приготовили пасху.

 

Уже четверг, и меньше дня остается до момента убийства Сына Божия. Механизм убийства уже запущен в Иерусалиме. Простые люди, с животной чуткостью улавливающие носящиеся в воздухе слухи, не могут не обратить внимания на враждебность, вызванную этим Иисусом из Назарета. Этот Человек - изгой, знать Его - рискованно, быть с Ним - опасно, давать Ему убежище - смертельно опасно.

                Однако Тот, кому негде преклонить голову, теперь нуждается в доме, где можно отпраздновать Пасху.

                «Кто даст Мне комнату?»

                Вот великая любовь, которую Иисус навсегда вдыхает в сердца людей: там нашелся домовладелец, готовый подвергнуть себя опасности. Он сказал: «Я дам. Пойдемте». Нам известно об этом человеке почти так же мало - или так же много, - как о женщине, помазавшей Иисуса. Мы знаем его только по совершенному им деянию, и деянием этим была любовь. Это была жертвенная любовь, побуждающая человека рисковать ради блага любимого.

«Послушай, - осознавая опасность, сказал этот домовладелец по секрету одному лишь Иисусу, - нам нужен сигнал. Я пошлю через город человека с кувшином воды, - (обычно кувшины носили женщины, тогда как мужчины носили винные мехи, в этом заключалась тонкость), - когда он увидит, что за ним последовали люди, он приведет их в мой дом. Без слов. Без разговоров. Скажи ученикам, что я узнаю их по словам: ''Учитель говорит, где комната?'' Я застелю комнату коврами и подушками и приготовлю стол. Приходите».

Не во всех домах были горницы, еще меньше было горниц, способных вместить тринадцать человек для ритуальной трапезы. Этот домовладелец, уважаемый человек, отец семейства, не был беден. Ему было что терять.

Однако он не сказал: «Иисус, я люблю Тебя всем своим сердцем, - но Ты, конечно, не желаешь, чтобы я подвергал опасности жизни своих жены и детей, не так ли?»

Он не сказал: «Господи, я люблю Тебя всей душою, но давай взглянем на вещи трезво. Как я смогу любить Тебя, если умру? И будет ли любовью с Твоей стороны просить меня о таком риске?»

Он не сказал: «Господи, я люблю Тебя всем разумом, но я ничем не выдающийся человек, я не герой веры. Мать Тереза или Мартин Лютер Кинг, быть может, сделают это. Попроси их».

Он сказал: «Приходите».

«Кто даст мне комнату?» - спрашивает сегодня Господь Иисус.

Имея опыт, мы знаем о риске. Искушенный мир высмеивает смиренных и скромных христиан. Злой мир ненавидит тех, в ком сияет Христос, проливая свет на темные дела этого мира. Даже земная церковь преследует тех, кто ради Христа обличает ее грехи, противостоит ее холодной самоправедности и тем самым открывает ее падение в деле служения. Она стремится угашать ту ревность, которая угрожает ее спокойствию.

Мы знаем об опасности предоставления убежища Христу в грешном мире и в земной церкви. Они стремятся заморозить всякого, кто пылает Его Духом. Они стыдятся искренней жертвенной любви. Они скрывают свой стыд, обвиняя любящего. Они отсекают его от общины. Изгоняют прочь.

И все же: «Где моя комната?» - спрашивает Учитель. И любя Его, как Он возлюбил нас, мы отвечаем: «Здесь, Господи, в моем сердце».

 

+          +          +

 

Приди, Господи Иисусе, стань моим гостем!

И пусть эта комната будет благословлена для Тебя.

               Аминь.

 

День десятый - СУББОТА

 

МАРКА 14:17-21

Когда настал вечер, Он приходит с двенадцатью. И, когда они возлежали и ели, Иисус сказал: истинно говорю вам, один из вас, ядущий со Мною, предаст Меня. Они опечалились и стали говорить Ему, один за другим: не я ли? и другой: не я ли? Он же сказал им в ответ: один из двенадцати, обмакивающий со Мною в блюдо. Впрочем Сын Человеческий идет, как писано о Нем; но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы тому человеку не родиться.

 

«Перестань!» - говорит моя подруга. (Кем бы она ни была - сестрой, супругой, ребенком, - этим криком она доказывает свою любовь ко мне.) «Перестань!» - умоляет она, словно я еще не совершил действие. Она видит, как это происходит. Она знает, каков будет результат. «Перестань, пожалуйста! Ты причиняешь мне боль».

                Что ж, теперь я негодую, особенно когда она права, а я ошибаюсь. Я смущен обличением моего греха.

                Но мольба, заставляющая меня опомниться, не является злом. Это дар. Даже если моя подруга только защищается, это не что иное как дар Божий ради блага нас обоих: ее покой, мое благоразумие, мое смирение и, в конечном счете, также мой покой. «Пожалуйста! Ты причиняешь мне боль». О, как я хочу слышать это предупреждение не с гневом, но с благодарностью - и останавливаться.

                У Иуды не было лучшего друга, чем Иисус.

                Он дал ему момент ужасающего самоосознания из любви, а не из ненависти: «Один из вас предаст меня, один из тех, кто макает хлеб в одно блюдо со Мной...»

                Действие еще не совершено. Но Иисус видит его приближение, и пока грешник еще обдумывает грех, Он дает Иуде три важных дара:

1. Знание. Теперь он знает о моральном качестве и последствиях своего деяния. Это предательство. Предательство нечестиво!

                2. Свободная воля. Знание освобождает его и от невежества и от бессознательной обреченности на грех. Он получил возможность выбора, совершать или не совершать это деяние.

                3. Личная ответственность. Если он продолжит начатое, то ответственность ляжет только на него.

                Что еще мог сделать друг сверх того, что совершил Христос, особенно при таких обстоятельствах? Это пасхальная трапеза, в конце концов. С этого момента Иуда поднимает руку на близкого, на того, кто разделяет с ним традиции, родство, доверие.

                Более того, они только что выпили вторую чашу вина и вспомнили историю спасения Израиля. Иисус, как глава дома, обмакивает хлеб в соус с горькими травами. Жест и блюдо - традиционные символы страданий Израиля. Но в этот момент они также изображают ужас греха Иуды. Если он не остановится, то станет причиной горького страдания! Он станет для Иисуса тем, чем был Египет для Израиля. Его поступок окажется грехом против самого спасения, которое Бог приготовил для своих возлюбленных. Оно возмутит небеса.

                Со Христом, несомненно, будет, «как писано о Нем». Но теперь Иуда не мог не видеть вероломства своего греха, и он мог решиться не быть со врагами Христа. Он мог выбрать меньшую боль, прямо сейчас встав и признав: «Да, это я». Он мог принять любовь, дарованную ему Иисусом:

«Перестань! Перестань, пожалуйста! Ты делаешь мне больно».

Крик моей подруги жесток. Может быть, я услышу только обвинение и ожесточусь в своем грехе, и, рассердясь еще более, продолжу.

Или, может быть, я расслышу любовь Божию в ее мольбе и позволю своей совести почувствовать боль, признать себя грешником, покаяться и остановиться, получив три благодатных дара дорогого Господа, - остановиться!

 

+          +          +

 

Господи Иисусе Христе!

Посылай Твоих Ангелов, чтобы всегда предупреждать меня о моих грехах. И, пожалуйста, даруй мне истинное смирение, чтобы я внимал им. Я желаю быть все более и более похожим на Тебя.

Аминь.

День одиннадцатый - ПОНЕДЕЛЬНИК

 

МАРКА 14:22-25

И когда они ели, Иисус, взяв хлеб, благословил, преломил, дал им и сказал: приимите, ядите; сие есть Тело Мое. И, взяв чашу, благодарив, подал им: и пили из нее все. И сказал им: сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая. Истинно говорю вам: Я уже не буду пить от плода виноградного до того дня, когда буду пить новое вино в Царствии Божием.

 

«Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб...»

Когда матери больше хочется прижать к себе своих детей? Когда они ведут себя как своенравный, дерзкий выводок, непослушный и непочтительный? Или когда они ласкаются к ней?

                Когда отец более расположен дарить подарки своим детям? Когда только что по небрежности или злому умыслу сломан прежний подарок? Когда дети угрюмы и замкнуты в себе? Или же когда они искренне приветливы и послушны?

                Но любовь Христова ничем не объяснима, кроме того, что Он - Бог, а Бог есть любовь. Любовь, не имеющая оснований в нас. Нельзя сказать, что она отвечает на что-то в нас или воздает, вознаграждает нас за что-то. Она выше человеческих отношений, выше человеческого понимания. Она невероятна.

                Когда Христос даровал нам Свое чудесное присутствие, Cвою любовь, Cвое драгоценное общение с нами? Когда мы были действительно хороши и достойны этого сокровища? Напротив. Это произошло именно в тот момент, когда мы были недостойны. Когда наша злоба была обращена прямо против Него.

                Слушайте, дети: Он даровал Свою любовь дерзким и ненавидящим.

«И когда они ели, Иисус, взяв хлеб, благословил, преломил, дал им и сказал...»

Вслед за Апостолом Павлом, пастор повторяет: «Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб...» Так пусть же служитель с трепетом произносит слова «в ту ночь». Ибо кто из нас может, слыша их прямо перед принятием дара Христовой близости, не переполняться изумлением и благоговением от столь чудесной любви?

                «Христос, когда еще мы были немощны, - говорит Павел, - в определенное время умер за нечестивых». Не за благочестивых и добродетельных, - «Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками». Тогда, в ту самую ночь! Когда ничто не соединяло нас с Ним. Когда мы были врагами. Врагами! В ночь, когда люди предали Его - в ночь самой сильной враждебности - любящий Господь сказал: «Сие есть Кровь моя Нового Завета, за многих изливаемая». Тогда! Можем ли мы понять соединение этих двух крайностей добра и зла? В ночь тягчайшего человеческого вероломства Он даровал им Себя. И этот дар не иссякает. Святое Причастие продолжается и сегодня.

                В ту ночь Он вспомнил о нашей нищете. Он учредил Таинство, которое до конца времен будет сохранять Его благодать и даровать нам Его мир.

                Эта любовь превосходит человеческие ожидания. Она превыше всех заслуг человеческих. Эта небесная любовь будет жить вечно.

                Это благодать.

 

+          +          +

 

Воззри, Господи, на мое ничтожество!

Что я могу сказать Тебе? Я заграждаю свои уста рукою. Твоя любовь ко мне так прекрасна, так высока, - я не в силах понять ее. Я могу лишь молчаливо, преданно и благодарно пребывать в ней, несмотря ни на что веруя в нее.

Аминь.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ГЕФСИМАНСКИЙ САД

 

День двенадцатый - ВТОРНИК

 

МАРКА 14:26-31

И, воспев, пошли на гору Елеонскую. И говорит им Иисус: все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь; ибо написано: поражу пастыря, и рассеются овцы. По воскресении же Моем, Я предваряю вас в Галилее. Петр сказал Ему: если и все соблазнятся, но не я. И говорит ему Иисус: истинно говорю тебе, что ты ныне, в эту ночь, прежде нежели дважды пропоет петух, трижды отречешься от Меня. Но он еще с большим усилием говорил: хотя бы мне надлежало и умереть с Тобою, не отрекусь от Тебя. То же и все говорили.

 

Взгляни на меня, Господи! Испытай меня! Я знаю, что раньше немногого стоил, но ведь я же изменился, не так ли? Я теперь Твой верный подданный, твердый христианин, любящий Тебя и уповающий на Тебя, прощающий своих ближних, как простится и мне. Я исповедовал Твое имя на работе, а Ты знаешь, как беспощадны могут быть эти парни. Но они знают, что я христианин. Они больше не сквернословят при мне. Потрогай мои мускулы! Окрепли, правда? Ведь я Твой человек. Я Твой ученик!

                Так думает довольный собою христианин.

Никто не может рассмотреть этого в темноте, но у него на лице блаженное выражение и он выступает, как петух. Одиннадцать других учеников бредут вереницею по темной тропе. Этот идет впереди них рядом с другим, менее высоким Человеком, чья поступь медленна и печальна. Тот, что пониже, говорит:

«Все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь».

Ну уж нет! Ты не можешь так думать! Не все мы. Не я! Нет, я конечно понимаю, есть ребята, которые не особенно заботятся о Тебе: не ходят в церковь, молятся только когда им что-то нужно, любят свои машины больше, чем Тебя. Они называют себя христианами, но когда дело касается серьезных вопросов, забывают о Тебе, Господи.

Я же молюсь. Молюсь каждый день и подолгу. Молюсь, потому что люблю Тебя! Я хожу в церковь, я участвую в работе семи комиссий. Я жертвую десятину, пощусь, хотя кроме Тебя об этом никто не знает. Я действительно живу по вере! Я посещаю узников в местной тюрьме, ведь так? Знаешь, даже если все остальные отпадут, со мною этого не произойдет!

Невысокий Человек останавливается, заставляя остановиться и того, что повыше. Ему - именно ему - невысокий Человек печально говорит:

«Истинно... ты ныне, в эту ночь, прежде, нежели дважды пропоет петух, трижды отречешься от Меня».

Нет! Нет, Ты не знаешь меня! О Иисусе, как можешь Ты так сомневаться во мне? Из всех людей - во мне! Во мне, любящем Тебя больше всех! Не я ли всегда выступаю в Твою защиту? Хорошо, что я должен сделать, чтобы подтвердить свою любовь? Скажи мне! Ты хочешь, чтобы я бросил свою работу? Все продал? Стал миссионером? Нет, правда! Ты хочешь, чтобы я умер за Тебя? Я могу, Господи. Я умру, обещаю. Но я никогда, никогда не отрекусь от Тебя!

Невысокий Человек разворачивается и продолжает молча ступать сквозь ночь. Он не отвечает на порыв Своего ученика. Он позволяет событиям говорить за Себя.

Потому что Он знает этого сильного человека очень хорошо.

И лучше всех Он понимает отношения веры: если чья-то близость с Ним продолжается, то это Его любовь сохраняет их, а не любовь христианина со всеми наиблагими и святейшими делами, каких только может достичь человек.

Ученик, действительно уязвленный недоверием Господа, продолжает бормотать:

«Я люблю Тебя, Иисусе. Правда, я люблю Тебя».

Он действительно любит Его, как и большинство христиан! Но сильная любовь может обернуться еще сильнейшею гордынею. Потому что сама сила любви зачастую льстит таким людям и ослепляет их - до тех пор, пока они уповают на эту любовь больше, чем на Господа. Их ответная любовь к Иисусу, вне зависимости от того, насколько она сильна, всегда одинакова - ответ Христу, порождаемый Христом. Он дарует возможность любить!

И вот здесь, вблизи горы Елеонской, Его печальные глаза говорят:

«Петр, христианин! Скоро, в испытаниях, ты узнаешь, что это не твоя любовь, не твои благочестие и молитва. Всеми твоими силами нас не удержать вместе. Это деяние принадлежит только Мне. Я один, твой Господь, совершаю это».

 

+          +          +

 

Господи Иисусе!

Даруй мне смирение, чтобы я обретал силу в Тебе.

Аминь.

 

День тринадцатый - СРЕДА

 

МАРКА 14:32-42

Пришли в селение, называемое Гефсимания; и Он сказал ученикам Своим: посидите здесь, пока Я помолюсь. И взял с Собою Петра, Иакова и Иоанна; и начал ужасаться и тосковать. И сказал им: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте. И, отойдя немного, пал на землю и молился, чтобы, если возможно, миновал Его час сей; и говорил: Авва Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты. Возвращается и находит их спящими, и говорит Петру: Симон! ты спишь? не мог ты бодрствовать один час? Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна. И, опять отойдя, молился, сказав то же слово. И, возвратившись, опять нашел их спящими, ибо глаза у них отяжелели, и они не знали, что Ему отвечать. И приходит в третий раз и говорит им: вы все еще спите и почиваете? Кончено, пришел час: вот, предается Сын Человеческий в руки грешников. Встаньте, пойдем; вот, приблизился предающий Меня.

 

Ночь. Далекие звезды изливают холодный свет, похожий на тончайший снег, белеющий на земле, на волосах и на плечах людей, печальной группой удаляющихся от города.

                Они останавливаются возле темной рощи. Четыре человека, отделясь, скрываются среди деревьев.

                Прислушайтесь! Один из них стонет. Он дышит быстро и с трудом. Послушайте: «О, Боже Мой!». Он уходит один вглубь рощи, в то время как другие усаживаются на землю, прислоняясь спинами к стволам деревьев. Вот они начинают клевать носами и вскоре засыпают.

                Лес тускл и тих.

                Тот, что остался в полном одиночестве, раскачивается взад-вперед, зажав лицо руками, словно у Него кружится голова. Внезапно Он падает на землю. «Авва! Авва!» - звук застревает у Него в горле, Его пальцы вонзаются в землю, как корни деревьев. Его лицо и борода прижимаются к земле.

                «Авва, Отче, Я не желаю этого. Прошу Тебя! Ты можешь все, так пронеси же эту чашу мимо Меня...»

                Голос хриплый, гортанный. Но потом Он глотает воздух и кричит так громко, как только может: «Ад в этой чаше! В ней смерть и проклятие! Отче, Мой Отче, она отлучит Меня от Тебя! Нет, Я не желаю этого! Нет! В этой чаше грех, и если Я выпью из нее, то Ты не взглянешь на Меня, Ты будешь испытывать отвращение ко Мне, а Я буду ненавидеть Себя! Я не желаю пить из нее! Авва, Авва, пронеси эту чашу мимо Меня...»

                Тело Человека мечется у подножия деревьев, затем замирает в напряженной, неестественной позе, с лицом, обращенным вверх, с закрытыми глазами, с прерывистым, сквозь зубы, дыханием. Его лицо искажается гримасой, подобной улыбке, потом Он шепчет, почти неслышно, шепчет, словно листья шуршат: «Но не чего Я хочу... а чего Ты... - совершу».

                Когда в тусклом свете звезд Человек возвращается к тем троим, Он находит их распластанными по земле и храпящими. Он один. Даже среди друзей Он совершенно один.

                И потому Он молится второй раз так, будто бы не молился в первый. Он молится до тех пор, пока пот не начинает струиться по Его вискам. Его голос - как волчий вой в лесу: «Авва!» - но друзья по-прежнему спят.

                Его третья молитва - столь тихая и глубоко личная боль, что Его тело не движется. Он ждет ответа в полной темноте, в совершенной тишине.

                И когда Он возвращается к друзьям в последний раз, то пробуждает их новостью о предательстве: «Встаньте, пойдем».

 

+          +          +

 

Моя смерть, о Господи!

Мой грех, мой ад, мое проклятие были в этой чаше.

Моя благодарность невыразима.

Мое изумление безмолвно.

Моя жизнь - Твоя.

Аминь.

 

День четырнадцатый - ЧЕТВЕРГ

 

МАРКА 14:35-36

И, отойдя немного, пал на землю и молился, чтобы, если возможно, миновал Его час сей; и говорил: Авва Отче! Все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты.

 

«Господи! - попросили Его ученики раньше, в более легкие времена, - научи нас молиться». Иисус в ответ научил их определенным словам: «Когда молитесь, - сказал Он, - говорите...»

                Молитва, которую Он дал, называется Господней.

                Но Иисус учил этому дважды. И во втором уроке не только слова, но и дела тоже вошли в молитву, равно как страдания и переживания - вовлечена вся личность.

                Слова сами по себе могут быть пусты и незначительны, как мячики для пинг-понга. Но здесь Господь открыл, что молитва может быть выражена в событии, которое уже происходит. В этом переживании человек обретает свое выражение, и в этом выражении целиком направляет всего себя (все переживания, дела, чувства, мысли, желания, тело и дух) прямо к Богу.

                Итак, события Гефсиманского сада - Господня Молитва в действии, как если бы слова, сказанные ранее, были сценарием, а это - сама драма.

 

  • Иисус изливает Свое глубочайшее желание - чтобы Отец Своею властью избавил Его от этого часа. Это воплощение содержания шестого прошения: «Не введи нас в искушение».
  • Иисус просит трижды: «пронеси чашу сию мимо Меня»- это выражение седьмого прошения: «Избавь нас от лукавого».
  • При этом всякий раз после собственной просьбы Он выражает покорность Своему Отцу, говоря: «Но не чего Я хочу, чего Ты». Это третье прошение готовит нас к надлежащему принятию любого ответа, который может дать Господь на все другие просьбы: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе».
  • Начиная с этого момента, Иисус входит в час своего страдания, уверенный в том, что «исполнилось время и приблизилось Царствие Божие». Теперь более чем когда-либо Иисус в Своем служении является живым воплощением второго прошения: «Да придет Царствие Твое». И принятие Им воли Отца является приближением этого Царства!
  • Он начал обе молитвы одинаково. Но если в первом случае обращение «Отче наш» может показаться формальным, этот последний плач - непосредственный и искренний вопль: «Авва, Отче!» Здесь перед нами дитя, которое не может выжить вне этих отношений. Взывая: «Авва!» - Он бросается к Святому Своему Отцу; бежит, как дитя, требует внимания. Но как Дитя Совершенное, Он верует, что все деяния Отца истинны и благи.

 

Наставляя нас в молитве, Иисус не учит нас простому подражанию. Скорее, Он указывает нам способ существования. Он превращает молитву в действие. Своим ярким примером Он показывает, что молитва - это активные взаимоотношения между нами, маленькими послушными детьми, и любящим Отцом, Аввою.

Кто после этого может произносить Господню Молитву лишь устами, а не трепещущим сердцем?

 

+          +          +

 

Авва!

Отче наш, сущий на небесах!

да святится имя Твое;

да приидет Царствие Твое;

да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

хлеб наш насущный дай нам на сей день;

и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;

и не введи нас в искушение,

но избавь нас от лукавого.

Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.

Аминь.

 

День пятнадцатый - ПЯТНИЦА

 

МАРКА 14:43-49

И тотчас, как Он еще говорил, приходит Иуда, один из двенадцати, и с ним множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и книжников и старейшин. Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его и ведите осторожно. И, придя, тотчас подошел к Нему и говорит: Равви! Равви! и поцеловал Его. А они возложили на Него руки свои и взяли Его. Один же из стоявших тут извлек меч, ударил раба первосвященникова и отсек ему ухо. Тогда Иисус сказал им: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня. Каждый день бывал Я с вами в храме и учил, и вы не брали Меня. Но да сбудутся Писания.

 

Оранжевая лента ползет на восток сквозь ночь. Длинная огненная змея из факелов. Может быть, ученики, глядя на нее с Елеонской горы, все еще не понимают. Иисус уже понял. Она вьется по той же тропе, по которой они поднимались из города. Она поблескивает сквозь деревья, приближаясь по-змеиному гибко и тихо. Это ядовитая змея, она убивает поцелуем.

                Тело этой змеи - вооруженная храмовая стража, полиция Синедриона. Смотрите, как умеют жалить слуги Божии!

                Но голова змеи - один из двенадцати, ученик Христов. Смотрите, как близкий человек может целовать вовсе не из любви и уважения.

                Стремительно Иуда Искариот появляется в группе друзей, стоящих возле Гефсиманского сада. Иуда улыбается, занимая свое привычное место. И держит свой факел высоко, чтобы осветить лица вокруг себя. Всматривается в эти лица. Высматривая... не Иоанна или Иакова, не Андрея или Петра, хотя он привычно приветствует их. Он ищет... ах!

                Теперь змея сворачивается вокруг учеников в плотный клубок из тел и факелов. У нее масса глаз, и в свете факелов все они отсвечивают красным огнем. Ее чешуя - оружие, мечи и дубинки, висящие на поясах. Она напряженно молчит, смертельная угроза очень близка - у нее запах человеческого пота.

                Ученики сглатывают слюну, напряженные и растерянные.

                Иисус смотрит и ждет.

                Теперь змей стал более неуловим, чем полевой обитатель, сотворенный Господом Богом. С самого начала его движения были гибки, мягки, он обещал возвысить того, кого собирался поглотить. Он был убийцей с самого начала, лжецом, отцом лжи, а затем, как однажды засвидетельствовал Иисус, и отцом...

Змей делает выпад!

Улыбаясь, Иуда говорит: «Равви!» - и целует Иисуса. Для храмовой стражи это знак - вот кого надлежит схватить и увести. Обман.

Однажды в саду Господь Бог объявил о вражде между змеем и семенем женщины, вражде до смерти. И вновь в саду эта вражда производит то же жалкое нападение - поцелуй, приносящий смерть.

Но змей, этот отец лжи, кому еще он стал отцом? Племени человеческому - тем, которые знают Бога, и все же отвергают Его! «Вы, - сказал однажды Иисус, - от отца вашего, диавола, и вы хотите делать дела отца вашего!» Но прочтите весь фрагмент в Евангелии от Иоанна 8:34-47!

И так, к сожалению, поступают дети, заменяя одного Отца другим. Сколько же времени понадобится, дабы понять, что второй отец - лжец и убийца?

Вот так, смиреннейшим из деяний, была начата битва за мир. Поцелуем. Поцелуем, заключавшим в себе жало. У змея, атаковавшего Господа, была спина из огня и брюхо из человеческих суждений.

 

+          +          +

 

Господи Иисусе!

Сколь скорбно это размышление, - но оно лишь начало «часа», первые глотки из чаши Твоих страданий!

Пусть придет Дух Твой Утешитель, ибо только по Твоей благодати я могу услышать и принять эти ужасные слова, пройти эти события до конца. Прошу тебя, Господи!

Аминь.

 

День шестнадцатый - СУББОТА

 

МАРКА 14:50-52

Тогда, оставив Его, все бежали. Один юноша, завернувшись по нагому телу в покрывало, следовал за Ним; и воины схватили его. Но он, оставив покрывало, нагой убежал от них.

 

Здесь вдруг появляется «юноша», чье участие в этих событиях сведено к единственному действию - он столь же внезапно навсегда в страхе бежал.

                Обстановка начинает накаляться. В огне жестоких гонений проявляются истинные черты характера каждого. Все ложное, фальшивое, лицемерное сгорает. Всякое притворство обращается в пепел. Все мои лживые слова улетучиваются. Перед людьми открывается мое истинное «я» - сущность характера, сущность моей личности, - то, что видит Бог, глядя на меня. Я представляю собою не более и не менее того, чем являюсь. Меня не прикрывает никакая одежда, даже набедренная повязка.

                Вот человек! Рассмотрим его сущность - неприкаянный человек, бедный, нагой, двуногий, что еще? Какова сущность его «я»?

                Какова? Ведь была еще женщина, умастившая Иисуса для Его погребения. Та безымянная «она», будучи сведена к сути своего характера, представляет собою любовь, беспримесную любовь, любовь более драгоценную и благовонную, чем нард. Она - исключительная любовь, такова она.

                Но что проявляется как мое истинное «я» в жестоких гонениях и страданиях? Вот здесь и появляется парень, который «следовал за Ним» только до тех пор, пока его самого не схватили. После чего молодой человек пустился наутек, спасая себя. «Я» оказывается подлинной сутью его характера. Там, где женщина в сердце своем воплотила любовь, этот безымянный «он» прятал свое «я», которое он не оставит, не отдаст, не отвергнет, но любой ценой будет спасать. Таков он - одно сплошное «я».

                В тех же обстоятельствах, кем окажусь я? Или кем я должен оказаться?

                Нельзя утверждать, что я не был предупрежден. Иисус, по меньшей мере, три раза подробно говорил о Своих страданиях и смерти. И еще Он сказал, что если я решу следовать за Ним, я должен отвергнуть себя, взять крест и идти за Ним. «Ибо, - сказал Он, - кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее». Кто может забыть эти слова? «Чашу, которую Я пью, будете пить».

                Чаша.

                И я вместе со всеми Его учениками услышал и согласился: «Да, мы готовы пить из этой чаши». Я действительно согласился! Нет, я не лгал. Я готов ради Христа на все. Но это был этап учения и слов. Что-то вроде введения. Воскресная школа, конфирмация, проповеди, учеба: подготовка. Время рвения и обещаний.

                А вот и она, чаша!

                Это реальный мир, и он находится в состоянии войны! И эти мои дела говорят за меня, и дела не лгут.

                О Иисусе, они меня схватили! Меня! Вот, я уже не наблюдатель. Я вовлечен в происходящее! Они срывают с меня последнюю одежду! Что мне делать? Предать?! Бросить все, чтобы спасти свою жизнь, свою нагую плоть? Бежать нагим?!

                Что же делать? Господи, Ты уже не кажешься такой мощной силой. Ты тоже страдаешь! И Ты хочешь, чтобы я остался с Тобою? Ты видишь, что «отвергнуть себя» сейчас очень похоже на «умереть»? Понимаешь, действительно умереть!

                Что мне делать? И после этого - чем я буду?

И кем?

 

+          +          +

 

Господи Иисусе Христе!

Возьми мою жизнь - я посвящаю ее Тебе. Возьми все, что у меня есть, и все, чем я являюсь. Замени мое «я» Твоим святым «Я», чтобы, когда злой мир убьет меня, он нашел бы меня уже погруженным в Тебя, и потому недосягаемым. Смерть в мире - это подлинная смерть. Но смерть в Тебе - это жизнь вечная!

Аминь.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ДОМ ПЕРВОСВЯЩЕННИКА

 

День семнадцатый - ПОНЕДЕЛЬНИК

 

МАРКА 14:53-65

И привели Иисуса к первосвященнику; и собрались к нему все первосвященники и старейшины и книжники. Петр издали следовал за Ним, даже внутрь двора первосвященникова; и сидел со служителями, и грелся у огня. Первосвященники же и весь синедрион искали свидетельства на Иисуса, чтобы предать Его смерти; и не находили. Ибо многие лжесвидетельствовали на Него, но свидетельства сии не были достаточны. И некоторые, встав, лжесвидетельствовали против Него и говорили: мы слышали, как Он говорил: Я разрушу храм сей рукотворенный, и через три дня воздвигну другой, нерукотворенный. Но и такое свидетельство их не было достаточно. Тогда первосвященник стал посреди и спросил Иисуса: что Ты ничего не отвечаешь? что они против Тебя свидетельствуют? Но Он молчал и не отвечал ничего. Опять первосвященник спросил Его и сказал Ему: Ты ли Христос, Сын Благословенного? Иисус сказал: Я; и вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных. Тогда первосвященник, разодрав одежды свои, сказал: на что еще нам свидетелей? Вы слышали богохульство; как вам кажется? Они же все признали Его повинным смерти. И некоторые начали плевать на Него и, закрывая Ему лице, ударять Его и говорить Ему: прореки. И слуги били Его по ланитам.

 

Город еще не проснулся. Теперь ночь беззвездная и холодная. Иисус, окруженный усталой охраной, идет назад по улицам Иерусалима. Никто ничего не говорит. Глаза Иисуса сосредоточенно устремлены вперед, рот закрыт.

                Его проводят через двор в дом первосвященника. Все глаза устремлены на Него. Он поднимается по ступеням в горницу, не произнося ни слова.

                Эта комната освещена желтым пламенем масляной лампы. Тесно. Вдоль всех стен комнаты стоят и глазеют люди. Всюду признаки спешного пробуждения. Все одеты наспех, - какая разница. Главное, что их достаточно для принятия решения. Они будут голосовать за весь Синедрион.

                Иисуса проводят в центр, ставят лицом к первосвященнику. Он стоит прямо, один, не произнося ни слова.

                Каиафа - хитрый и вкрадчивый - давно занимает эту должность. Первосвященник председательствует. Он кивает Иисусу. Тот не отвечает. Платье Каиафы из ярко-красной ткани. Иисус связан веревкой.

                Начинается суд.

                Один за другим люди отделяются от стен, чтобы дать официальные показания. Но по мере того, как они возвращаются на свои места, становится очевидно, что они раздражают первосвященника. Он хмурится и опускает глаза. Их рассказы противоречат друг другу. Их свидетельства недостаточны.

                Каиафа желает определенного вердикта. И все знают об этом. Так почему хотя бы два идиота не в состоянии дать одинаковое свидетельство? Его недовольство выдают плотно сжатые губы и напряженное молчание. Люди испуганно переглядываются. Иисус смотрит прямо на Каиафу, ожидая.

                «Я слышал, - говорит один человек, наклоняясь вперед, - как Он сказал, что разрушит Храм».

«Когда?» - спрашивает первосвященник.

«Ну, вроде бы через три дня...»

«Когда он угрожал разрушить Храм?»

«Дня три назад».

«Нет, нет, нет! - говорит другой, стремясь внести ясность. - Я слышал это, как минимум, три года назад».

Первосвященник ударяет рукой по столу, отпускает этих дураков, поднимается и сам берется за дело.

Христу он шипит:

«Тебе что, нечего сказать в собственную защиту?»

Но Иисус продолжает смотреть на Каиафу молча и пристально.

«Скажи, - саркастически спрашивает первосвященник, - уж не Ты ли Мессия?»

В комнате слышится нервный смех.

Но теперь пленник размыкает уста, и с Его ответом смех мгновенно стихает:

«Да».

На мгновение первосвященник замирает. Замирают все. Затем в его глазах вспыхивают одновременно ужас и радость, и Каиафин вопль взрывает тишину:

«Богохульство! - Он хватается за свое облачение обеими руками, разрывает его и потрясает обрывками перед советом. - Богохульство, богохульство! - завывает он. - Каков же ваш приговор?»

Собрание ликует. Все облегченно вздыхают. Наконец-то!

«Достоин смерти!» - провозглашает Синедрион.

Эти люди столь воодушевлены таким поворотом событий, столь уверены в ничтожестве пленника и в собственном превосходстве, что совершенно безбоязненно плюют в Него. И Он терпит это! А затем они измышляют более изощренное издевательство. Они завязывают Ему глаза, бьют Его и требуют:

«Угадай, кто ударил Тебя?»

Небо сереет. Грядет утро. Теперь Он не отвечает ничего. Он вообще молчит.

 

+          +          +

 

Господи Иисусе, я следую за Тобою!

Когда моя вера подвергнется искушению, пошли мне дар святого молчания, чтобы произносить только истину - не больше, не меньше.

Аминь.

 

День восемнадцатый - ВТОРНИК

 

МАРКА 14:61-62

Но Он молчал и не отвечал ничего. Опять первосвященник спросил Его и сказал Ему: Ты ли Христос, Сын Благословенного? Иисус сказал: Я; и вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных.

 

О, что за пример явлен нам здесь! И что за вразумление христианам, признающим Христа лишь как героя!

                Только теперь, наконец, Христос публично провозглашает о Себе как о Мессии. Теперь! Почему? Ведь даже глупцу ясно, что можно было найти время и получше, не так ли? Не так! Всякий кто нашел бы, действительно был бы глупцом, потому что он извратил бы сущность и волю Христа.

                Теперь лучшее время, потому что теперь - Христово время, ибо Он есть Христос - страдающий пленник.

                С самого начала Своего служения Иисус требовал от познавших божественность Его власти ничего не говорить о ней. Очевидно, что чудеса не были главной целью Его пришествия. Они являются знаками, указывающими на Мессию, но служение Мессии не определяется ими.

                И когда Он достиг вершины Своего служения (согласно тому, как мир оценивает вершины, как мир понимает величие), Иисус не позволял никому называть Себя Христом. Когда Он привлекал толпы, изобличал противников, заставлял пастухов, прокаженных и царей спрашивать: «Кто этот человек?»... Когда толпы «чрезвычайно дивились», даже когда Симон Петр прямо исповедал: «Ты - Христос», Иисус запретил говорить о Себе. Очевидно, что ни одно из этих дел не было истинным деянием Христовым.

                Даже когда Петру, Иоанну и Иакову открылась Его Божественная сущность в деянии преображения, когда они увидели Иисуса, явившего воплощение всего Ветхого Завета, даже тогда Он велел им молчать.

                Иначе мир истолковал бы Его славу превратно.

                Мир ожидал царя-воина, восходящего к победе на основании установленных им самим правил. Триумфатора, сокрушающего все невзгоды и препятствия, вызывающего слезы гордости, идеального героя!

                Только когда все эти черты представлены совершенно негодными, Иисус, наконец, принимает имя «Христос».

                Христианин, подойди и вглядись внимательно: только тогда, когда Господь уничижен, слаб в глазах человеческих, связан, унижен, одинок и побежден, только тогда Он отвечает на вопрос, Христос ли Он.

                Теперь, для протокола: «Да, Я».

Только в полном бессилии Он говорит о Своей силе: «И вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы». Власть Мессии будет явлена в последний день. В последний день мира, не сегодня!

Тогда это будет Христос, Которого Господь позволит нам узнать, и принять, и - о счастье! - отразить в себе.

Пришедший умереть!

По суждению века сего, потерпевший поражение! «Для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие!»[2]

Распятый!

Здесь, в мире, Христос и Его ученики - всегда на кресте. Крест постоянно остается на первом плане, потому что неверующий мир не видит воскресения, находящегося с другой стороны креста.

И даже для верующих крест постоянно должен находиться на первом месте, потому что и в истории, и в наших сердцах воскресение истинно лишь настолько, насколько истинна смерть.

Но как же быть христианам со своими большими церквами? Со своими огромными соборами? С богатой церковной казной и растущим политическим влиянием христианства? С возможностью влиять на государственные законы? Со своей славой ради Христа? С триумфальной, громогласной славой христианства ради Христа? Она должна быть попрана! Без остатка. Она не может быть полезна христианам, поскольку ее отверг Христос.

Если когда-нибудь мы убедим мир (или самих себя) в том, что Христос - герой, это будет ложью. Или же заблуждением, основанным на суждениях мира сего.

Он пришел, чтобы умереть под беззакониями мира. Потому мир не может смотреть на побежденного иначе как сверху вниз. Только вниз, с ненавистью, смотреть до тех пор, пока сам он не покается - но тогда он уже не будет миром.

Так же мир смотрит и на нас - сверху вниз, с презрением. До тех пор, пока он не прославит Христа, Которого видит в нас - но тогда он уже не будет нашим врагом, не так ли?

 

+          +          +

 

Господи Христе распятый!

Когда Ты оскорблял меня ничтожеством Твоего положения в мире и уничижением, требуемым Тобою от меня, тогда я был оскорблен крестом. Он стал для меня позором, камнем преткновения, и я уподобился миру.

Прости меня! Пусть Твое прощение изменит меня, чтобы я стал таким как Ты, и чтобы мне хотелось быть таким, как Ты.

Аминь.

 

День девятнадцатый - СРЕДА

 

МАРКА 14:65

И некоторые начали плевать на Него и, закрывая Ему лице, ударять Его и говорить Ему: прореки. И слуги били Его по ланитам.

 

ИОАННА 3:19-20

Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы; ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы.

 

Будьте осторожны. Мы, люди, обычно обесчеловечиваем своих врагов. Мы опускаем их на уровень более низких существ, думая о себе как о более развитых, более сложных, более разумных, добродетельных, чувствительных и так далее. Они, по нашему рассуждению, - звери, животные в мыслях, привычках и желаниях.

                И поскольку Иисуса оплевывают наши враги, мы принимаем марково описание их безобразного поведения. Поведения, которое пристало бы малолеткам, не так ли? Плюются и колотят. Это описание - почти карикатура. И все же мы не подвергаем его сомнению, ибо оно соответствует (в нашем представлении) образу врагов Христовых, - людей, которые, несомненно, отличаются от нас в худшую сторону, морально и умственно отсталы. Свиньи хрюкают. Гуси гогочут. Наши враги воняют и плюются.

                Будьте осторожны. Они являются Его врагами в момент суда над Ним. Но они не отличаются от нас. Они так же сложны, как и мы; и мы были теми же, кем являются они - врагами Христовыми. И, презирая их, мы унижаем самих себя.

                Ведь иногда улыбка очень хорошего человека может вас взбесить. Вы просто ненавидите эту улыбку, потому что она показывает различие! Потому что его доброта освещает то злое, что есть в вас. Понимаете? Вам ненавистен этот свет. Вам хочется немедленно сбить улыбку с его лица. А он показывает, что прощает вас, и тогда это моральное превосходство становится просто невыносимо. Если он настолько хорош, подумайте, сколь плохо выглядите вы рядом с ним! Но, конечно, он не так хорош. Значит, он лицемер, и у вас есть право устранить его - если не через смерть, то выражением полного презрения.

                Понимаете? Мы оплевываем его не потому, что мы животные, но потому, что он «достоин» плевков. Здесь все очень запутанно и сложно.

                Истинным добром обличается истинное зло. Но чем выше доброе, тем низменнее злое и тем оно злее на то, чем обличается его злоба.

Грешнику простое присутствие святости может казаться нападением. Она пробуждает в них чувство вины. Вина причиняет боль. Вина принуждает нас смотреть на себя, а потому сомневаться в себе и испытывать себя. Этот душевный процесс разрушает в нас радость бессознательной жизни. Мы вдруг приходим в сознание и начинаем слишком ясно видеть себя. Сомнение уничтожает бездумное самодовольство.

                Но кто же пробудил эти переживания и боль? Мы ненавидим его!

                Святость - это луч, освещающий в нас позор, грязь, извращенность, выхватывающий из мрака то, что мы предпочли бы прятать от мира и даже от самих себя. Мы ополчимся против этого Света. Мы приведем Его в суд, опозорим и обесчестим, чтобы избавиться от Него. Мы будем оплевывать и уничижать Его. Мы завяжем Ему глаза, будем бить Его и требовать пророчества - и все это для того, чтобы доказать, что этот «пророк» - обманщик! И чтобы лишить Его достоинства! Понимаете?

                Там, где сияет смирение, нетерпимость становится явною и ненавидит своего обличителя. Добродетелью подчеркивается отвратительность порока. Истинной радостью усиливается подлинная скорбь, миролюбием разоблачается воинственность, а самообладание показывает, что свинья - не более чем свинья.

                Истинный суд в доме Каиафы состоялся не над Иисусом. Скорее Иисус осудил греховность окружающих, - но не словами, а тем, что Сам Он остался совершенно безгрешным. Святость обвиняет своих обвинителей. В этом - великое противоборство между мирскими властями и истинною верою. Суд продолжается и по сей день. Они ненавидят праведность. Они кричат, желая заглушить величайшую истину. Они приговаривают Христа ко смерти, стремясь избавиться от изобличающего света. Они очень хотят вновь скрыться во мраке.

 

+          +          +

 

Помоги мне, Господи, не обвинять других:

  • Тебя (Чья праведность освещает мой грех),
  • Твоих врагов (чьи грехи- мои грехи),
  • ближних, чьи добродетели изобличают зло во мне.

Я страдаю за свою собственную греховность. Это боль истинного покаяния. И только через покаяние можно воспринять Твое прощение. Я молю Тебя о прощении.

Аминь.

 

День двадцатый - ЧЕТВЕРГ

 

МАРКА 14:66-72

Когда Петр был на дворе внизу, пришла одна из служанок первосвященника и, увидев Петра греющегося и всмотревшись в него, сказала: и ты был с Иисусом Назарянином. Но он отрекся, сказав: не знаю и не понимаю, что ты говоришь. И вышел вон на передний двор; и запел петух. Служанка, увидев его опять, начала говорить стоявшим тут: этот из них. Он опять отрекся. Спустя немного, стоявшие тут опять стали говорить Петру: точно ты из них; ибо ты Галилеянин, и наречие твое сходно. Он же начал клясться и божиться: не знаю Человека Сего, о Котором говорите. Тогда петух запел во второй раз. И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели петух пропоет дважды, трижды отречешься от Меня; и начал плакать.

 

В сердце верного ученика разгорается борьба. И чем вернее ученик, тем она сильнее! Борьба между добром и злом, между верностью Господу и самосохранением происходит в сердце Петра.

                Вот перед нами человек. Решительно или крадучись, но он вошел в логово врага. Он заставил себя войти во двор дома первосвященника. Любовь переборола страх. Быть может, сон в Гефсиманском саду, особенно после его смелых заявлений о том, что он никогда не покинет Господа, заставил его устыдиться и предпринять хоть что-то. И вот он здесь, возле костра.

                Что он способен сделать для Иисуса? Он не в состоянии поднять армию. Даже не может больше вынуть свой меч. Разве что молиться. Поддерживать Господа своим присутствием. Быть здесь. Быть здесь - это свидетельство, ведь так? Да, если об этом присутствии узнают. Но если даже об этом не узнают, мужество необходимо для того, чтобы просто присутствовать здесь, пряча лицо от света вражеских факелов.

                Как там Иисус? Он старается вслушаться в голоса, доносящиеся из горницы.

                Но вдруг к нему обращается женщина: «И ты был с Иисусом Назарянином!» И внезапно он осознает весь ужас своего положения.

«Нет», - говорит он, не поднимая глаз. Непроизвольная защитная реакция. Он не хочет, чтобы люди замечали его. Непроизвольная ли?

«Нет, - отворачивается он от ее испытующего взгляда, - я даже и не знаю, о чем ты говоришь».

                Она продолжает всматриваться в него.

                Тогда он встает и направляется к воротам. Именно теперь, в этом поступке, он прекрасно осознает себя. Свое «я». Он солгал, чтобы спасти это «я». С другой стороны, несмотря на пристальное внимание женщины, он не полностью покинул это место. Даже когда женщина поделилась своими подозрениями с другими, он остался. Ее голос слышен у ворот. Глаза всех устремляются в его сторону; он пытается обмануть людей слабым пожатием плеч, ухмылкой и вторым отречением: «Хм... Я не знаю этого человека».

                Должно быть, внутренняя борьба к этому моменту достигла ужасного напряжения: часть существа Петра отчаянно стремилась спасти его - второе отречение не могло не быть намеренным, он отделил свою судьбу от судьбы Господа.

                Однако его второе отречение свидетельствует, что он все еще намерен остаться. Даже теперь, явно подвергаясь опасности, будучи беззащитен. И это является свидетельством в его пользу. Симон Петр выдерживает и это, любит Господа и не уходит.

                Теперь, после второго отречения, перед третьим, силы, противоборствующие в душе Петра, кажутся совершенно равными: изумительная, самоотверженная любовь ко Христу удерживает его здесь, в то время как убийственная забота о себе побуждает его к продолжению лжи. Он отрекается от себя, чтобы остаться подле Господа. Он отрекается от Господа, чтобы спасти себя. Две крайности. Доброе и злое.

                Петр остановился между тем добром, к которому он стремится, и тем злом, которым он является.

                Я вижу это, я чувствую это. Я не могу отделить себя от этого, потому что моральная скованность Петра присуща и мне! Я во дворе вместе с ним, внимательно гляжу на происходящее. Я тоже хорош и плох в равной степени - и тоже беспомощен.

                Только две силы могут вывести из тупика как Петра, так и меня:

1. Страшное и благодатное Слово Божие, называющее грех грехом, причем грехом моим - мною содеянным ради сохранения собственной жизни ужаснейшим убийством Христа.

Когда отречение Петра достигло такой крайности, что он призвал смерть, проклял себя - логический результат всех наших прегрешений! - вмешался Господь: «Тогда петух запел во второй раз. И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом». Петр мог покинуть Иисуса, но Иисус, употребив чудесным образом петушиный крик, напомнил ему о Себе и не покинул его.

                2. Сокрушение при виде греха, наше личное покаяние.

Вместо того чтобы избивать Господа, оплевывать Его, завязывать Ему глаза и издеваться над Ним, мы спешим в темноту, Петр и я. Там, среди дерев, в отблесках пятничного восхода, мы теряем самообладание и плачем.

 

+          +          +

 

Господи Иисусе Христе!

Это так чудесно, что слова, произнесенные Тобою после воскресения, содержали сообщение для Петра: «Идите, скажите ученикам Его и Петру, что Он предваряет вас в Галилее». Упомянув о нем, Ты простил его, Ты вновь признал его Апостолом, чистым и верным, любящим и возлюбленным.

                               И я тоже оплакал мои греховные отречения от Тебя.

                               Господи, я молю Тебя о таком же прощении!

Аминь.


ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: ПРЕТОРИЯ

 

День двадцать первый - ПЯТНИЦА

 

МАРКА 15:1

Немедленно поутру первосвященники со старейшинами и книжниками и весь синедрион составили совещание и, связав Иисуса, отвели и предали Пилату.

 

Вот, Господи, рассвет Твоего смертного дня!

                Небо серо, крыши Иерусалима темнеют в этих сумерках, и тускло поблескивает дорога под Твоими ногами.

                Тебя ведут из дома первосвященника в преторию. Ты устал? Спал ли Ты хоть немного?

                Ты ел прошлым вечером, но это было вчера. Прошедшей ночью Ты изнурительно молился. В ту же ночь Тебе довелось подвергнуться долгому и пристрастному расследованию - Тебе, покинутому всеми. Ты перетерпел уничижение и официальное осуждение: смертный приговор и всяческие издевательства. Омыто ли Твое лицо от плевков? Нет. Они все еще на Тебе. Для этих людей Ты изгой, оскверненный богохульством. Зачем умывать Тебя? Зачем кормить Тебя? Зачем утолять Твою жажду? Для них Ты - помеха, которая уже почти устранена.

                Для меня Ты - Господь.

                Город тих, но вот - представители власти, и Ты среди них. Серьезные лица. Куда они направляются? На суд наместника. Римляне начинают свой день очень рано, потому Синедрион спешит попасть на прем и добиться скорого имперского суда. Иди! Иди! Они толкают Тебя в спину. Быстрее! Что Ты плетешься?! Что с Тобой? Ты устал? Они же полны лихорадочной энергии. Их целеустремленность граничит с неистовством. Иди!

                Иисусе, что Ты чувствуешь? О чем Ты думаешь? Ты молчишь. Твои уста сомкнуты уже очень давно. Прошлой ночью, прежде, чем судебная машина уловила Тебя и начала прокручивать в своих колесах, Ты сказал, что душа Твоя скорбит смертно, и страдание было в Твоих глазах. Я видел это. Но теперь, на заре смертного дня, Твое лицо спокойно. Я ничего не могу прочесть в Твоих глазах. Иисусе! Иисусе! Что Ты чувствуешь сейчас? Какие чувства сокрыты в Тебе? Какие мысли борются в Твоей душе? Господи, Ты негодуешь? Или молишься? Или молча вопиешь? Думаешь ли Ты обо мне сейчас?

                Ты бредешь устало, шаг за шагом, из Иерусалима в Рим, вокруг света, от жизни к смерти, все дальше и дальше. Удаляясь от меня. Удаляясь от моего понимания, в тайну. Господи, я в ужасе, что Ты уходишь так далеко от меня! Я действительно не могу пережить это неведение. Подай мне знак из Твоего уединения, Господи, умоляю, дай мне знать, что Ты думаешь обо мне.

                Господи Иисусе, любишь ли Ты меня теперь?

 

+          +          +

 

Иисус молча отвечает:

«Сам Мой путь - молчаливый знак тебе, дитя.

Одиночество, которое Я избрал, и крест в конце пути - это свидетельства того, что Я возлюбил тебя предвечно. Я должен покинуть тебя для того, чтобы любовь к тебе стала совершенна. Я иду туда, ибо не желаю, чтобы туда шел ты, - именно потому, что Я люблю тебя.

Можешь ли ты добавить к этому ''аминь''?»

 

 

День двадцать второй - СУББОТА

 

МАРКА 15:1-5

Немедленно поутру первосвященники со старейшинами и книжниками и весь синедрион составили совещание и, связав Иисуса, отвели и предали Пилату. Пилат спросил Его: Ты Царь Иудейский? Он же сказал ему в ответ: ты говоришь. И первосвященники обвиняли Его во многом. Пилат же опять спросил Его: Ты ничего не отвечаешь? видишь, как много против Тебя обвинений. Но Иисус и на это ничего не отвечал, так что Пилат дивился.

 

Все меняется легко и быстро. Но одно неизменно.

                Смотрите: они изменили обвинение. В этом заключалась цель их раннего утреннего совещания. Им нужно было обвинение, которое наместник воспринял бы как серьезное нарушение римского права. «Богохульство» не имеет значения для тех, кто не почитает Бога. И, презирая жителей своей провинции, Понтий Пилат проигнорировал бы их внутренние раздоры. Но им необходимо внимание Пилата, поскольку нужен его приговор. Смертный приговор - это право, ревностно оберегаемое Римом. Вот что неизменно: Иисус из Назарета должен быть казнен.

                Потому теперь они должны обвинить Его в преступлении, заслуживающем смерти. В государственной измене. В подстрекательстве: «Он хочет стать царем Иудейским». Для римского наместника это значит, что Он - предводитель движения против власти Рима. Фанатик.

                Это сработало. Они добились внимания. Они выиграли свое дело.

                Разбирательство начинается с обвинений истца, в данном случае - представителей Синедриона.

                Затем следует дознание, производимое императорским наместником, Понтием Пилатом. Сначала он выслушивает свидетелей, затем обвиняемого. Обычно этого бывает достаточно, и после консультации со своими советниками, Пилат принимает решение, - выносит приговор, приводимый в исполнение немедленно.

                Но теперь происходит иначе.

                На вопрос Пилата: «Ты Царь Иудейский?» - Иисус отвечает частичным согласием: «Это ты говоришь». Несомненно, они понимают титул «Царь» по-разному, и Пилат вынужден обратиться к истцу для дальнейших расспросов.

                Но вот ситуация молниеносно меняется. Когда Пилат обращается к ним со вторым вопросом, первосвященники разражаются множеством обвинений. И тогда Пилат перестает всерьез воспринимать первое обвинение в государственной измене. Он видит, что подлинная причина жалобы первосвященников - зависть. Потому слова пленника приобретают теперь больший вес, чем прежде, и Пилат во второй раз обращается с вопросом к Иисусу.

                Но как только первосвященники шумно восстали против Него, Иисус умолк. Именно в тот момент, когда Его слово звучало бы наиболее сильно, Он безмолвствует.

«Тебе нечего ответить? - спрашивает наместник, удивляясь этому человеку. - Посмотри, как много против тебя обвинений».

Но в ответ - спокойное, полное достоинства молчание, склоняющее Пилата на Его сторону, потому что фанатики вверенной ему провинции снова демонстрируют свой фанатизм, проявляя качества, которые он презирает, в то время как этот человек сохраняет спокойствие.

Ситуация меняется. Пилат обдумывает оправдательный вердикт. Первосвященники чувствуют, что ветер дует не в их сторону. Нужна новая тактика...

 

+          +          +

 

Но для Тебя, Господи, ничего не изменилось!

Ведь у Тебя и у Твоих обвинителей была одна и та же цель. И самим Своим молчанием Ты неуклонно шел к ней, как это было написано о Тебе. Люди строили коварные планы, человеческий грех обрекал Тебя на крест. Однако что-то большее сияло сквозь все это, - то, что было Твоим выбором:

Любовь.

 

День двадцать третий - ПОНЕДЕЛЬНИК

 

МАРКА 15:6-11

На всякий же праздник отпускал он им одного узника, о котором просили. Тогда был в узах некто, по имени Варавва, со своими сообщниками, которые во время мятежа сделали убийство. И народ начал кричать и просить Пилата о том, что он всегда делал для них. Он сказал им в ответ: хотите ли, отпущу вам Царя Иудейского? Ибо знал, что первосвященники предали Его из зависти. Но первосвященники возбудили народ просить, чтобы отпустил им лучше Варавву.

 

Смотрите, вот люди! Им кажется, будто они - сила, будто своими криками и многочисленностью они определяют развитие событий этого утра. На самом же деле они подвергаются испытанию, которое покажет истину, стоящую за их словами, реальность, стоящую за их высокомерием и притворством.

                Смотрите, вот сущность этого племени!

                Толпа собралась в претории - сброд, мятежное сборище иудеев, чье присутствие осложняет намерение Пилата выпустить Иисуса. Такие толпы непредсказуемы. Теперь же вместо простого освобождения этим людям предложен выбор. Пусть они примут ответственность решения на себя. По традиционной пасхальной амнистии наместник отпустит одного заключенного. Но кто это будет?..

                Иисус из Назарета, Которого они лживо обвинили в заговоре против Империи?

                Или Варавва - действительно бунтовщик и убийца?

                Если они выберут последнего, то их верность Императору (против которого, предположительно, восстал Иисус) - не что иное, как подлое притворство, и они - всего лишь выжидающие лицемеры, не брезгующие ничем для достижения своей цели.

                Но правитель освободит только одного узника. Кто же это будет?

                Иисус, Сын Отца, в Ком Царствие Божие приблизилось к ним?

                Или Варавва, чье имя - «сын человека»[3], сама плоть, плотские потуги на божественность, на человеческую власть в земных царствах?

                Именно в этом заключается извечный выбор, стоящий перед людьми.

                Выбрав Варавву, они предпочтут человеческое Божию. Они выберут губителя, а не Того, Кто исцелит их.

                Выбрав Варавву, они предпочтут известного бунтаря, головореза, пирата, бесшабашного Робин Гуда, повесу, кровожадного беззаконника и насильника, Джеймса Бонда, Билли Джека, Клинта Иствуда, Рэмбо, известного хищника, того, кто «вдохновляет» их, того, кто побуждает их умирать, забывая о себе. Они добровольно выберут похоть вместо поклонения, корысть вместо жертвенной любви, получение вместо даяния, господство вместо служения. Они предпочтут «быть благополучными», иметь весь мир в кармане, водить компанию с богачами, а не делить нужду с бедными.

                Перед ними выбор. И они думают, будто он касается внешнего вопроса: тот человек или этот. На самом же деле выбор этот глубоко внутренний: природа Одного или природа другого, - святость или грех. Это точная оценка их состояния. И они сами определяют свою сущность.

                Смотрите, вот люди, отчаянно нуждающиеся в спасении!

 

+          +          +

 

И это, Господи, великое чудо!

Человеческое зло стало добром в Тебе! Тебе ведома наша сущность - мы сыны противления и чада гнева. Ты точно знал, каков будет наш выбор. Ты встал на путь страданий, позволив нашему греху убить Тебя, дабы Твоя смерть освободила нас от нашей греховной при- роды!

Это непостижимо для меня. Все что я могу сказать с уверенностью, и бесконечной благодарностью - это...

Аминь.

 

День двадцать четвертый - ВТОРНИК

 

МАРКА 15:11-14

Но первосвященники возбудили народ просить, чтобы отпустил им лучше Варавву. Пилат, отвечая, опять сказал им: что же хотите, чтобы я сделал с Тем, Которого вы называете Царем Иудейским? Они опять закричали: распни Его. Пилат сказал им: какое же зло сделал Он? Но они еще сильнее закричали: распни Его.

 

Утро. Жестоко палящее солнце поднимается над горизонтом. Небо бело от его сияния. Ветер дует с северо-запада, но дует неуверенно, и иногда он как бы сам поворачивает вспять. Небольшие тучи бродят на западе.

                В Иерусалиме скоро кончится дождливый сезон. Сегодня может пойти дождь, но может и не пойти. Солнце невозмутимо, но все остальное на небе взбудоражено и непредсказуемо. Животные по всему городу бьют копытами и вздрагивают. Они поворачивают головы в направлении отдаленного шума. Рокот. Может быть, гром? Приближение бури? Нет, это шумят люди. Сотни глоток кричат на Гаввафе. Толпа требует от прокуратора исполнения своей воли, - человечество сделало выбор.

                Понтий Пилат стоит перед толпой в недоумении. Он ожидал, что их неистовство будет смягчено предложением амнистии. Даже не выберут для освобождения Иисуса, думал он, они могут забыть о Нем. А если они не забудут о Нем, то их можно будет успокоить уступкою - освобождением Вараввы.

                Что ж, они не выбрали Иисуса.

                Тогда Пилат, желая выяснить, смог ли он успокоить их, спрашивает: «Что мне сделать с Тем, Кого вы называете Царем Иудейским?» - и затем отступает в изумлении.

Либо он не так задал вопрос, либо между пленником и толпой стоит нечто более серьезное, чего он не смог понять. Их ответ в тысячу глоток потряс наместника. Теперь он стоит изумленный, и все животные Иерусалима вздрагивают и перебирают ногами, как перед бурей. Какой гром сотрясает утренний город! Сотни глоток, ревущих одно слово.

                Пилат оглядывается на объект этой великой ненависти - на Иисуса из Назарета, который стоит один на крыльце, глядит на волнующееся море людей и, конечно же, слышит ужасное слово, которое они выкрикивают - и прокуратор обескураженно качает головой. Как мог один человек...

                «За что? - вдруг кричит Пилат. Ему необходимо знать это. - Какое же зло совершил Он?»

                Но мы сейчас достигли вершины человеческой ненависти. Эта ярость не требует обоснования. У этой ненависти одна причина - она сама. Дети Адама - враги Божии, потому что дети восстали против своего Бога. А враги ненавидят. Это достаточное объяснение. Обвинения в измене и богохульстве теперь забыты. На вопрос Пилата нет ответа. Вопрос не имеет смысла в огне давно пылающей вражды.

                «За что?» - выкрикивает Пилат, но ожесточение усугубляется. Буря усиливается. Это единственное слово просто повторяется, звуча все громче и громче: никаких доказательств, никаких обоснований, никакой логики в его обоснование. Такова естественная реакция грешников на присутствие Святого Бога, и ненависть является единственным основанием этого неистовства. Они орут:

«Распни! Распни! Распни! Распни! Распни!»

 

+          +          +

 

Господи Иисусе!

Ты взирал на собравшихся пред Тобою, на сотни сердец, наполненных страхом и ненавистью. Было ли мое сердце среди них? Да. Оно было там. Я желал Твоей смерти, чтобы сохранить свою жизнь, ее привычное течение, мою власть над нею, мои достижения.

                               Но и Ты вместе со мною желал Своей смерти!

Благодатью, которую я не в силах постичь, Ты принял мое злое желание ради спасения моей жизни! Потому я теперь принадлежу не себе, но Тебе. Я уже не враг, но друг Твой навеки.

                               Господи Иисусе, как я люблю Тебя!

Аминь.

 

День двадцать пятый - СРЕДА

 

МАРКА 15:15

Тогда Пилат, желая сделать угодное народу, отпустил им Варавву, а Иисуса, бив, предал на распятие.

 

Толпа - сила, которой стоит опасаться. Ее истинная власть - в том страхе, который она вызывает у правителей, знающих, что ее легко поднять на бунт, что ею невозможно управлять из-за отсутствия осознанности в ее поведении, из-за отсутствия в ней единства, присущего личности.

                В толпе люди утрачивают индивидуальность. В определенный момент они сливаются в одно тупое мычащее животное, огромное и взбешенное. Бунтующая толпа может уничтожить добрые или дурные замыслы правителя, его авторитет, права, да и самого правителя. Потому власть имущие стараются удовлетворить толпу до того как она взбунтуется.

                Враги Христовы боятся толпы. Потому, имея власть, они не арестовали Его при большом стечении народа. Но они также манипулируют силой толпы, приводя ее в неистовство перед другим правителем, римским наместником.

                 Они не заботятся о людях, составляющих толпу. Для них это животное с сотнями глоток, которым можно воспользоваться в собственных целях (если оно не выйдет из повиновения и не убьет их самих).

                И Пилат боится толпы. Он видит, как это животное становится все больше и громогласнее. Оно начинает поглощать его - поправ справедливость, теперь пожирает всякую добродетель этого правителя. Сам Пилат, спасаясь от пожирающего его монстра, испытывает одно желание: покончить с происходящим. Чтобы предотвратить бунт, Пилат удовлетворяет толпу. Он освобождает Варавву. Он приказывает бичевать и распять невинного Иисуса.

                Такова сила этого монстра: он пожирает душу римлянина, он питается плотью и кровью Сына Божия.

                Очевидно, что ни первосвященники, ни Пилат никогда не воспринимали толпу иначе как монстра. Правители не любят того, чего они боятся. Но, избегая и презирая этого монстра, они пользуются им и кормят его.

                Но Христос, даже будучи пожираем толпою, видит в ней людей, личностей, которым надлежит быть искупленными, овец, нуждающихся в пастыре, пленников, которым необходимо освобождение, заблудившихся детей, которых Он пришел разыскать и спасти. Если поблизости и находится зверь, то этот зверь - сатана. В грехе есть нечто животное. Но даже ревущие в толпе разверстые пасти остаются для Иисуса людьми, которых Он рассматривает по отдельности, которых Он не боится и которым Он служит - здесь, прямо сейчас! Отдавая Свою жизнь, чтобы освободить их от звериной сущности, которую они проявляют.

                Возможно ли поверить в столь парадоксальное деяние? Толпа уничтожит Иисуса, распяв Его. Но Иисус уничтожит толпу - по отдельности обращаясь к тем, кто ее составляет, по отдельности призывая их из звериного рабства греха, любя их и обновляя личность и праведный дух в каждом.

                Где есть Божии отношения с каждой отдельной душой, не может быть толпы. Там существует только Таинство Господне!

                Но прежде Ему надлежит умереть...

 

+          +          +

 

Господь, принявший на Себя грехи всего мира и ходатайствующий за преступников, Своею смертью сокрушивший зверя! Ты не похож на земных правителей. Никогда ни один правитель не смотрел на меня с таким вниманием и любовью, как Ты. Я знаю, что в этой толпе Ты смотрел и на меня.

Я не в состоянии говорить...

 

День двадцать шестой - ЧЕТВЕРГ

 

МАРКА 15:16-20

А воины отвели Его внутрь двора, то есть в преторию, и собрали весь полк, и одели Его в багряницу, и, сплетши терновый венец, возложили на Него; и начали приветствовать Его: радуйся, Царь Иудейский! И били Его по голове тростью, и плевали на Него, и, становясь на колени, кланялись Ему. Когда же насмеялись над Ним, сняли с Него багряницу, одели Его в собственные одежды Его и повели Его, чтобы распять Его.

 

Теперь солдаты уводят Его во двор претории.

«Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому».

Там был выстроен целый полк, около шестисот солдат, вспомогательное войско, набранное из неиудейского населения Палестины. Звучит команда: «Разойдись! Теперь можете отдохнуть!»

«Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую».

Иисус уже был бит плетьми. Его спина кровоточит. Кровь сочится через надетую на Его плечи багряницу. Они плетут венок из ветвей растущего неподалеку колючего кустарника, и надевают Ему на голову.

«Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас».

Солдаты с хохотом приветствуют Его. Уничижая Его величие, они восклицают: «Радуйся, Царь Иудейский!»

«Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытáри? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?»

Они бьют Его по голове тростью, жалким подобием скипетра.

                «Не судите, да не судимы будете».

Они оплевывают Его.

                «Не осуждайте, и не будете осуждены».

Становясь на колени, они в насмешку кланяются Ему.

«Прощайте, и прощены будете».

А когда им надоели эти игрища, они сняли с Него багряницу и одели в Его собственную одежду.

«Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас...»

 

+          +          +

 

Освящай меня, Господи Иисусе Христе!

В том, чего Ты желаешь от меня, нет ничего такого, чему Ты Сам не стал бы примером. Прошу Тебя, с каждым днем делай меня все более похожим на Тебя.

Аминь.


ЧАСТЬ ПЯТАЯ: ГОЛГОФА

 

День двадцать седьмой - ПЯТНИЦА

 

МАРКА 15:20в-21

И повели Его, чтобы распять Его. И заставили проходящего некоего Киринеянина Симона, отца Александрова и Руфова, идущего с поля, нести крест Его.

 

На утренней заре Тебя вели во дворец прокуратора. Тогда Ты был таким усталым. Теперь Твое тело истерзано, Твое одеяние заскорузло от крови. О мой Господь! - они били Тебя плетьми! О мой Господь, Ты измучен и оплеван.

                Четверо солдат и римский сотник ведут Тебя через город. Их так мало, на них почти никто не обращает внимания. Кому какое дело? Утро уже наступило, улицы запружены народом: горожане и торговцы, пришедшие на праздник паломники. Шумят, толкаются, хвалят свой товар, безразличные к страданиям ближнего. Кому какое дело? Среди людей, идущих следом за Тобою, я вижу первосвященника, который желает убедиться, что дело будет доведено до конца. И еще я вижу испуганных и беспомощных Твоих учеников, преимущественно женщин, здесь и там выглядывающих из боковых улиц. Среди них я вижу и себя.

                Солдаты неспокойны. Они всматриваются в толпу. Они чего-то ждут? Или боятся? Твои веки полуопущены, поступь медлительна и тяжела, тело обвилось вокруг бревна. Ты несешь Свой крест, прижав его к животу. Он путается у Тебя под ногами, и Твоя походка выглядит странно. Другой нес бы его на плечах. Ты не можешь, - я знаю почему, - Твоя спина истерзана крючьями, привязанными к плети. К плечам нельзя даже прикоснуться, не то что положить на них бревно. Раньше Твоя походка была пряма и осаниста. Теперь Ты еле волочишь ноги, на Твоих губах пыль, Ты трясешься от изнеможения и обнимаешь бревно, как если бы это был умирающий ребенок. Твои минуты сочтены. И все же эти солдаты нетерпеливы. Ты идешь слишком медленно. Почему бы им не понести крест за Тебя? Как жесток этот мир!

                Ты спотыкаешься. Солдат орет на Тебя. Я плачу. И вновь люди загораживают Тебя от меня. О Боже! Солнце уже на полпути к зениту - мертвенно-белое, круглое, палящее. На западе клубятся черные тучи. Они приближаются сюда, к Иерусалиму. Я не чувствую ветра, но он дует, и они приближаются.

                О, как я могу не быть с Тобою, мой Господь?!

                Я заставляю себя встать прямо на пути у солдат. Я имею смелость, потому что люблю Тебя. Я вынуждаю их заметить свое присутствие тем, что оказываюсь на их пути, и тогда я прошу их: «Позвольте мне нести Его крест. Он не может! Позвольте мне!»

                Один из них, глупец, находит это смешным. «Ты женщина!» - говорит он мне.

                Но другой находит в этом здравый смысл, хватает подвернувшегося под руку путника и заставляет его, взяв Твой крест, следовать с ними за пределы города. О Господи, но тогда мне не остается ничего! Понимает ли этот незнакомец, какая честь выпала ему? Ты смотришь на него, когда он берет бревно из Твоих рук. Как желаю я этого взгляда! Что я могу сделать для Тебя? Пожалуйста, взгляни на меня! Иисусе, что я теперь могу сделать для Тебя?

 

+          +          +

 

Следуй за Мною.

 

 

День  двадцать восьмой - СУББОТА

 

МАРКА 15:22-23

И привели Его на место Голгофу, что значит: Лобное место. И давали Ему пить вино со смирною; но Он не принял.

 

Как овцы безмолвны перед стригущими, Иисус молчал. Согласно повествованию Марка, после Гефсиманского сада Он ни разу не проявил Своих мыслей или чувств. Он произнес несколько слов прошлой ночью и этим утром, - но это были лишь Его ответы судьям. Его душа безмолвствовала. Тело - перед нами, душа сокрыта в тайне.

                Но вот, наконец, на Голгофе, одним движением проявляется душа Спасителя. Мы видим, что Он делал в уединении Своего «Я».

                Иисус, с Которого снята одежда, лежит на спине: Его голова и руки на патибулуме - перекладине креста, на котором Его казнят. Его глаза закрыты. Дерево под Его головой может показаться подушкой, но рядом стоят солдаты с пиками. Они делают резкое движение, как бы говоря: «Сейчас - но прямо сейчас, или упустишь шанс. Спеши!»

                И тут подбегает женщина, падает на колени перед Иисусом и предлагает Ему питье. Она исполняет обычай милосердия, принятый у иудеев: «Дайте сикеру (крепкий напиток) погибающему, - сказано в тридцать первой главе книги Притчи, - и вино огорченному душою; пусть он выпьет и забудет бедность свою и не вспомнит больше о своем страдании». Женщина желает облегчить Его боль. Она предлагает Иисусу смирну, наркотик. И вот оно, движение, откровение, воля умирающего Христа:

                Он качает головой. Он не станет пить из ее чаши. Ни в коем случае Он не позволит притупить Свои чувства или облегчить боль.

                Что мы знаем об этом? Какие чувства? Что происходило в душе Иисуса с тех пор, как Он покинул Гефсиманский сад? Он страдал. В ясном и живом сознании, обостренно ощущая каждый укол терния на голове, каждый удар, каждое презрительное слово, - Он страдал. Он Сам избрал это страдание. К нему Он шел на протяжении всей Своей земной жизни - не по какой-то извращенной склонности к страданию. Он ненавидит боль. Он избрал страдание по Божественной любви к нам, дабы эту боль упразднить навсегда.

                Иначе говоря, что же делал Господь после Гефсиманского сада? Пил. Не из чаши с наркотиком, предложенной женщиной, но из чаши, которую Отец не пронес мимо Него. Он пил. Глоток за глотком, ощущая вкус ада, но не отбрасывая поспешно эту чашу, «дабы Ему, по благодати Божией, вкусить смерть за всех».

                Что еще делал Агнец после Гефсиманского сада? Нес наши скорби. Наши печали. Переносимыми страданиями исцеляя всех нас.

 

+          +          +

 

Господу было угодно Твое страдание! Он повелел Тебе претерпеть скорбь, о мой Иисус. Твоя душа стала жертвою за мой грех. И вот я - побег, возросший из Твоей жертвы. Ибо ею я рожден к новой жизни.

Аминь.

 

 

 

 

 

 

День двадцать девятый - ПОНЕДЕЛЬНИК

 

МАРКА 15:25

И распяли Его.

 

Если смерть - конец всех наших дел, то все наши дела напрасны. Спросите об этом Озимандия, царя царей, если вам удастся отыскать этого человека, и если вы вообще помните, кто это такой.

                Мы можем отрицать смерть. Действительно, мы можем какое-то время игнорировать собственную смерть, живя лишь днем нынешним: мы здесь и сейчас, и нет нужды думать о том, чем мы станем (или не станем). Еще мы можем романтизировать собственные страсти, выводя их за пределы времени, представляя их той частью нас самих, которая будет жить вечно. Так, поэты называют бессмертною поэзию, так, влюбленные не могут поверить, что их любовь когда-нибудь умрет. Можно обосновывать свое бессмертие надменным, самообожествляющим философствованием, якобы просто потому, что мы существуем - и потому, что мы осознаем свое существование, - мы не можем не быть.

                Но если смерть неизбежно ожидает в конце жизни, ожидает, чтобы завершить ее, она уничтожает не только день грядущий, не только продолжение бытия, - она поглощает всю жизнь от самого ее начала. Внезапно мы исчезаем, - так, словно нас и не было никогда. Встречаются люди, утешающие себя тем, что память о них, по крайней мере, сохранится в истории (к их числу принадлежал и Озимандий). Но если смерть венчает бытие человека и человечества, то кто вспомнит об истории?

                О люди, если смерть определяет нас как пришедших из небытия и уходящих назад в небытие, то смерть - это червь, заключенный в каждом нашем деянии, уничтожающий изнутри всяческую его ценность!

Даже в столь дорогих нам поцелуях сокрыт червь, который в смертный час покажет нам, что это деяние также было тщетно, и что вся наша любовь - бессмысленный шум и суета.

                Планетам, и людям, нужен центр, солнце, чтобы держать их вместе, чтобы обеспечивать порядок их обращения, чтобы наделять их формой и предназначением. Такой же центр нужен и истории. Но если этим центром становится бесплодная смерть, то все разлетается на куски, превращаясь в абсурд. Наконец, каждое деяние бесплодно, а сами мы - просто спазмы в бессмысленной бесконечности, и вся наша славная история сохраняется в памяти, лишь покуда существует она сама. Когда ее не будет, она канет в забвение навсегда. Ничто. Тщета. Мы - сны, о которых никак не могут вспомнить кометы. Некоторое время мы были пылью, способной к передвижению.

                Но Бог Творец водрузил крест в самом центре человеческой истории, дабы этот крест навсегда стал истинным центром истории.

                Сын Божий, Дар Божий, Любовь Божия, бесконечный Свет Господень заполнил пустоту смерти в нас. Люди, вот жизнь вечная, прямо внутри нас!

                Посему нас теперь определяют личность Христа и Его страдания. И благодаря Ему мы более не превращаемся в ничто: наш конец - это начало совершенного единения с Богом, Начинателем всего.

                Смотрите, вот центральное событие человеческой истории, вот солнце, которое удерживает все планеты и наделяет значением каждого человека, делая существенным также меня и все мои деяния. «И распяли Его». Это свершилось. Вечность соединилась со временем. Они пересеклись на кресте.

                Мы бессмысленны и ничтожны, если Бог не прикасается к нам. Бог прикоснулся к нам здесь.

                Нас поглотит бездонность ада, отделив друг от друга и от Бога навсегда, если только Господь не удержит нас. Спаситель удерживает нас здесь.

 

+          +          +

 

Мои возлюбленные!

Я целую вас - и мой поцелуй чист и благ. И он пребудет с вами вечно. Потому что моя любовь - крепкая, истинная и святая - вечна.

Ибо Господь - мой Спаситель.

 

День тридцатый - ВТОРНИК

 

МАРКА 15:24-27

Распявшие Его делили одежды Его, бросая жребий, кому что взять. Был час третий, и распяли Его. И была надпись вины Его: Царь Иудейский. С Ним распяли двух разбойников, одного по правую, а другого по левую сторону Его.

 

Я стою в стороне. Я не привлекаю ничьего внимания. Моя голова скрыта под покровом. Вот что я вижу:

                Я вижу четырех солдат на покатом холме. Главная часть их работы выполнена, теперь им остается ждать. Они склонились над небольшой поживой от сегодняшнего утреннего дела. По существующей печальной традиции им разрешено забирать последнее имущество тех, кого они распинают. Поэтому теперь они бросают жребий, решая, кому достанется белье, одежда, ремень, сандалии. Денег здесь нет, отсутствует даже кошель. Не важно, - солдаты коротают время. Уже почти полдень.

                Сотник возвышается над ними, скрестив на груди руки и глядя на приближающиеся тучи. Они клубятся, движутся, меняют форму.

                Над солдатами и сотником, под солнцем и наползающими тучами на крестах висят трое обнаженных до набедренных повязок: один разбойник, другой разбойник и Ты.

                Ветер усиливается. Мимо проносится пыль. И вот что я вижу:

                Побеленная мелом деревянная табличка небрежно прибита над Твоей головой, на ней написано обвинение: «Царь Иудейский». Я говорю: «Да!» В душе своей я кричу: «Да! Да!» Я сдерживаю свою мимику, опасаясь сотника и первосвященников, но я говорю: «Да, это Тот, Кого мы называем Мессией, Царем Иудейским!» Неотесанные римляне правы. Они хотели высмеять нас, высмеять всех иудеев в одном лице, но в их насмешке звучит правда, и в этом я нахожу горькое удовлетворение. Пусть первосвященники лопнут от негодования, - я буду смеяться! Я презираю этот мир.

                Но если ты Мессия, почему же Тебя распяли? Как это могло случиться? Господи Иисусе, прости меня. Мой разум отвергает то, что я вижу. Это не логично! Я называю Тебя Царем. Я называю Тебя Господином и Господом. Ты и есть Господь! Никто не любил так, как Ты, - никогда, Господи. Но мне добродетель никогда не представлялась такой истерзанной. Господи, Ты опечалил меня! Господи, Ты смутил меня...

                Вот что я вижу:

                Твои колени продолжают сгибаться, Ты пытаешься подняться повыше при помощи ног, чтобы дышать, однако ноги ослабли, дрожат в коленях, и Твое тело снова падает! Твои руки растягиваются, Твои ладони сжимаются вокруг гвоздей. Твои плечевые суставы расходятся. Твои мускулы растягиваются, как веревки. Твоя грудная клетка расширяется. Я могу пересчитать кости! Как Ты дышишь, если Твоя грудь так растянута? Иисусе, Ты не дышишь! Твое тело, повисшее на руках, своей тяжестью душит Тебя!

                Дыши!

                Милый Иисус, пожалуйста! Дыши!

                Сожми кулаки вокруг головок гвоздей! Поднимись. Открой рот, Господи Иисусе, пожалуйста! Не умирай. Не переставай дышать! Дыши! Дыши!.. О, нет...

                Нет, нет, нет, не делай этого, не сейчас, когда Ты сокрушен. Господи, не смотри на меня! Не смотри на меня так! Я не вынесу, если Ты взглянешь на меня. Все мое тело горит огнем. Ты слишком много внимания уделяешь мне! Ты напрасно растрачиваешь Себя. Ты должен бороться за жизнь, Господи! Ты не можешь умереть. Поднимись! Напряги Свои руки! Борись! Борись! Дыши...

 

+          +          +

 

Но взглядом Христос спрашивает:

«Тебя это оскорбляет?»

Были времена, когда я умолял Тебя о взгляде, ибо мне необходима была уверенность в том, что Ты любишь меня. Но Ты не поднимал на меня глаз. Мне не хватало знаков Твоего присутствия и Твоей любви, и я чувствовал себя покинутым. И я обижался.

Теперь Ты взираешь прямо на меня, и я страдаю от собственного существования, истинного, реального, удивительного присутствия в вечности и от своего стыда. Господи, неужели крестная любовь обязательно должна причинять Тебе такую боль, смертельную боль? Причинять боль мне, когда я вижу Твою смерть? Почему Ты смотришь на меня теперь?

«Тебя это оскорбляет? Не хочешь ли ты тоже уйти?»

 

День тридцать первый - СРЕДА

 

МАРКА 15:29-32

Проходящие злословили Его, кивая головами своими и говоря: э! разрушающий храм, и в три дня созидающий! спаси Себя Самого и сойди со креста. Подобно и первосвященники с книжниками, насмехаясь, говорили друг другу: других спасал, а Себя не может спасти. Христос, Царь Израилев, пусть сойдет теперь с креста, чтобы мы видели, и уверуем. И распятые с Ним поносили Его.

 

«Да не будет этого с вами, все проходящие путем! Взгляните и посмотрите, есть ли болезнь, как моя болезнь, какая постигла меня, какую наслал на меня Господь в день пламенного гнева Своего?» (Плач Иеремии 1:12). Ужели вас не трогает все происходящее? Взгляните, бывает ли скорбь, сравнимая с моею, со страданием, причиненным мне Господом в день гнева Его?!

                Нет, никогда не было такого горя, как это. И проходящие мимо и глумящиеся безумцы просто совершают преступление.

                Воистину проходящие мимо! Нетронутые, совершенно равнодушные - таковы неверующие мира сего.

                Первосвященники, в свою очередь, - те, кому бы надлежало понимать больше, изучив Слово Божие, но они не ищут здесь ничего, кроме утверждения собственной власти. Потому они замечают лишь столько горя, сколько, по их мнению, они причинили. И они (как церковники, ищущие власти) удовлетворены распятием.

                Распятые вместе с Ним знают не больше первосвященников (с чего бы?) и видят в Нем лишь небольшое отличие от своего пути к смерти и проклятию.

                Скорбь Мессии - ничто для них, потому они поносят Его.

                Но мы, в твердой вере слышащие Его стон, какую скорбь видим мы? Насколько болезненно это осмеяние?

                Очевидно, если Он невиновен, то поношения терпимы для Него, ибо Он может защититься достоинством и сочувствием к хулителям Его добродетели. Если Он невиновен, распятие, в конечном счете, делает Его лучше, поскольку Его жертва становится крайним проявлением самоотверженной любви. Но если Он виновен - поношения заслуженны и справедливы, а раны причиняют невыносимую боль.

                Виновен? Мыслимо ли, что Христос виновен? Нет, это немыслимо. Столь же немыслимо, как немыслима боль, которую такая вина может вызвать, - но это правда. И сейчас то время, когда Иисус глядит на враждебный смех людей у Его ног и соглашается: «Это справедливо. Я хуже, чем лживые священники и отъявленные блудницы».

                Кто может измерить скорбь Святого Божия, когда Он говорит в Своем сердце: «Я заслуживаю это». Но именно эта печаль теперь перед нами.

                Возможно, Апостол Павел наиболее остро осознал скорбь нашего Господа: «Ибо не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех, чтобы мы в Нем сделались праведными пред Богом» (2 Коринфянам 5:21). Он не написал, что Отец «возложил нашу вину» на Иисуса, как если бы хороший человек стал еще лучше, приняв за нас наше наказание. У Павла сказано прямо: «Он сделал за нас грехом»[4]. Иисус стал грешным человеком, худшим из людей, самим грехом всех людей. Павел не написал: «Чтобы понести наш грех», как если бы грех и Иисус были по существу своему раздельны, - бремя одного на другом лишь временно. Нет, Он стал «грехом». Иисус стал грехом! Иисус - сам грех!

                Сегодня, в пятницу, между третьим и девятым часом, под чернеющим небом Иисус стал непокорностью человечества своему Творцу.

                Потому Он распят справедливо. Он покорился тому, что заслужил. Не существует ничего, способного облегчить Его скорбь, - ничего, даже малейшего внутреннего чувства невиновности. Как ни ложны обвинения Его врагов, Иисус принадлежит кресту, потому что грех заслуживает, более того, грех требует полного и безжалостного проклятия Божия.

                Но все же Иисус - одновременно Святый Божий, и теперь в той же степени, как всегда, ибо Он полностью послушен Отцу. Будучи свят, Он ненавидит грех. Смотрите, вот скорбь, не похожая ни на одну другую в мире: сейчас Иисус ненавидит Самого Себя нетерпимою ненавистью.

                Он отвратителен в Своих собственных глазах. Он не может примириться с благостью собственной жертвы и со злобой клевещущих на Него, проходящих мимо, священников, преступников, потому что они правы! Злые... правы!

                Это, вероятно, второй горчайший глоток из чаши страданий, которую Он пьет.

                Худший еще впереди.

 

+          +          +

 

Господи Христе!

От какого мучительного самосознания спас Ты меня! От глубочайшего осознания моей греховности перед Судиею, от осознания моей неправедности в наиправеднейших глазах Божиих. От вечного отвращения к себе, от ада!

                Это верно, ибо в Тебе я обрел праведность Божию.

Аминь.

 

День тридцать второй - ЧЕТВЕРГ

 

МАРКА 15:33-34

В шестом же часу настала тьма по всей земле и продолжалась до часа девятого. В девятом часу возопил Иисус громким голосом: Элои! Элои! ламма савахфани? - что значит: Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?

 

Полдень. Но солнца в зените не видно.

                Это огромное, черное, клубящееся скопище туч, движущееся с запада, закрыло солнечный свет, заволокло небо, погрузило землю во тьму. Ветер стих. Город замер. Животные столь беспокойны, что встают на дыбы в своих упряжах, вращают глазами. Хозяева окликают их во тьме. Родители стоят в дверях и зовут своих детей: «Мириам! Еши! Еши!»

                С неба слышится продолжительный и раскатистый грохот. Еще один. Все силы природы участвуют в происходящем.

                Внезапно вспышка молнии разламывает темноту: слепящий свет, дробный треск - как от надломленного кедра, падающего на землю, - и звук этого грома обрушивается на дома Иерусалима.

                «Еши! Иешуа, иди скорей домой! Скорее!»

«И будет в тот день, - говорит Господь Бог, - произведу закат солнца в полдень и омрачу землю среди светлого дня. И обращу праздники ваши в сетование и все песни ваши в плач, и возложу на все чресла вретище и плешь на всякую голову; и произведу в стране плач, как о единственном сыне, и конец ее будет - как горький день»[5].

                Грохот! Крупные дождевые капли оставляют пятна в пыли. Грохот! Теперь дождь падает тяжело, прямо и весомо. Грохот! Ветер воет и швыряет капли дождя, как дробины, в лица бегущих людей, жаля плоть. Между вспышками чернеет тьма, которую знал Египет, - плотная, даже ощутимая.

                «Иешуа! Иешуа! Где ты?» Паника. Плачущий ребенок не может быть услышан. Родители тоже зовут напрасно.

                Грохот!

                Никакое человеческое осмеяние не сравнится с этим убийственным громовым гласом отвержения. Молнии сверкают. Холм за стенами города влажен, бел и пуст. Выделяются, чернея, силуэты: три креста, охранники, несколько женщин на расстоянии. Смеявшиеся этим утром над Распятым ушли. Теперь никто не смеется.

                Таков первый час пополудни, второй и третий.

                Немногие, выдержав трехчасовую бурю, остались на холме до девятого часа дня. Молнии прекратились. Гроза иссякла. Но тьма осталась. И внезапно послышался возглас более страшный чем гром, потому что это человеческий крик, ужасающий вопль: «Элои! Элои! Боже Мой! Боже Мой!»

                Кто это? Тот, Кто в центре. Тот, Кто находится в самом центре общей тьмы, центр этой бури - это Он: «Элои! Элои! Ламма савахфани?» Иисус из Назарета, Царь Иудейский, висящий в бесконечности, это Он!

                Боже Мой, зачем Ты оставил Меня?

                Кто отвечает Ему?

                Буря стихла. Город возвращается к жизни. Небеса сокрыты. Тьма - это отверженность, это безмолвие, - хуже чем смерть. Никто не отвечает Ему. Никто, даже Бог. Даже Бог, Его Отец, потому что Он, ставший ненавистным самому Себе, теперь также ненавистен Отцу.

                Это Иисус. И это от Него закрыты небеса.

                В этот ужасный момент утрата света для человечества одновременно является утратою любви и жизни для Христа. Он вошел в совершенное небытие. Между Отцом и Сыном теперь непреодолимая пропасть. Это удаление отвержения. Ибо, хотя Сын по-прежнему любит Отца совершенно и покорно, Отец презирает Сына, видя в Нем все человеческое непослушание, накопившееся от начала времен до их конца. Он ненавидит Сына настолько, что проклинает Его.

                Тайна в том, что Христос одновременно может заключать в Себе покорность, славную любовь Божию и полную меру нашей непокорности. И теперь эта тайна явлена открыто. И кажется, что это продлится вечно. Ужас ада в том и заключается, что он вечен.

                И именно это - горчайшая капля в чаше: оплакивая вечное и совершенное удаление Бога, которого Он не может не любить даже сейчас, Иисус находится в аду. Тьма, покрывшая Иерусалим от полудня почти до вечера, подобна проклятию Мессии, стонущего и скрежещущего зубами в одиночестве, которое, как кажется, будет длиться отныне вечно. Ад вечен. А Он сошел во ад.

 

+          +          +

 

«Но беззакония ваши произвели разделение между вами и Богом вашим, и грехи ваши отвращают лице Его от вас, чтобы не слышать»[6].

                Мои грехи ужасны.

Но Ты, мой Спаситель, стал моими грехами перед Отцом.

Ты спас меня и от холодного отвержения живым Богом, от одиноких скитаний в вечности. Ад гораздо холоднее, чем о нем говорят. Ад - это пустота в костной ткани вселенной.

                Ты спас меня от проклятия.

Благодарю Тебя, Иисусе!

 

День тридцать третий - ПЯТНИЦА

 

МАРКА 15:34-36

В девятом часу возопил Иисус громким голосом: Элои! Элои! ламма савахфани? - что значит: Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил? Некоторые из стоявших тут, услышав, говорили: вот, Илию зовет. А один побежал, наполнил губку уксусом и, наложив на трость, давал Ему пить, говоря: постойте, посмотрим, придет ли Илия снять Его.

 

Тише! Послушайте! Кто это?

                Послушайте, кто-то бежит. Вы слышите шлепающие по грязи шаги. Вам только не видно. Слишком темно. Это ночь среди дня.

                Кто мог понять вопль «Царя Иудейского», Иисуса из Назарета? Никому не ведомы Его тяготы. Никто не в состоянии понять Его призыв: «Элои! Элои!».

                Но кто-то бежит к припасам, принесенным солдатами. Мужчина или женщина - приседает на корточки. Плеск чего-то, брошенного в жидкость. Затем звук капель - что-то вынуто из жидкости обратно.

                Затем человек берет длинную трость и направляется к центральному кресту. Стараясь удержать насаженный на конец трости предмет размером с человеческий кулак, он бормочет: «Погоди, погоди». Трость протягивается вверх, к устам Иисуса. «Вот, пей».

                Что ж! Очевидно, кто-то старается облегчить Его страдания в этой агонии. Губка насквозь пропитана уксусом, кислым вином. Конечно, это не самое лучшее лекарство, но тоже доброе дело, лучшее, до чего додумался этот доброхот.

                И когда Иисус припадает устами к губке, добрый самарянин говорит: «Посмотрим, придет ли Илия снять Его». Пустое ханжество. В древней легенде сказано, что пророк приходит, дабы спасать праведных в их страданиях. Хуже чем ханжество. Это совершенное непонимание вопля Иисуса и Его страданий, неприятие Самого Христа. Однако оно остается добрым душевным намерением, вне зависимости от степени непонимания.

                Кто это? От кого исходит столь жалкая помощь? Там была женщина, которая пыталась дать Ему тот же напиток шестью часами раньше, прямо перед тем, как они вознесли Его на кресте. Тогда Он отказался - теперь принимает.

                Чей дар Он принял?

                Это вновь та женщина? Или мужчина? Римлянин (хотя какой римлянин мог знать еврейские легенды об Илии)? Тогда иудей (но какой иудей не поймет «Элои», произнесенное по-арамейски)? Не иудей и не римлянин? Может быть, чужак? Полная загадка. Если судить по делам, он определенно слеп к сущности Христа и весьма религиозен. При этом добр. Способен к состраданию и служению страждущему. Быть может, это сама человечность, воплотившаяся среди кромешной дневной ночи. Да, да, это она! Это ее дар, ее усилие, ее сердце.

                Человечность в своем земном виде, невозрожденная, та самая, которую пришел спасти Христос, здесь служит Ему лучшими своими способностями.

 

+          +          +

 

Я не знаю Тебя, Господи Иисусе, во всей полноте!

Но Ты познал меня целиком. Ты соткал меня в утробе моей матери. И куда бы я ни устремлялся телом или душою, Ты всегда рядом со мною.

Может быть, мы, люди, всегда будем отчасти незнакомцами и загадками друг для друга, всегда чуть отстраненными. Но Ты, Господи, призвал меня и познал меня. Ты призывал, любил и спасал меня даже в моем невежестве. Я был неплохим парнем, но только неплохим, только добрым, смертным, - пока Ты не умер за меня. Это больше чем вода и больше чем уксус.

Благодарю Тебя, Господи Иисусе Христе!

Аминь.

 

День тридцать четвертый - СУББОТА

 

МАРКА 15:37-39а

Иисус же, возгласив громко, испустил дух. И завеса в храме разодралась надвое, сверху донизу. Сотник, стоявший напротив Его, увидев, что Он, так возгласив, испустил дух...

 

«Возгласив громко». По-гречески эти слова произносятся как «фоне мегале», что весьма созвучно слову «мегафон».

                Победный возглас!

 

В других обстоятельствах этот сотник возглавляет сотню вооруженных людей на поле битвы, а не четырех солдат при краткой казни. Он входит в число шестидесяти сотников, командующих шеститысячным легионом. Он не принадлежит к элите, но и не является жалким пехотинцем, мальчишкой на побегушках.

                Итак, Кто таков этот «Царь Иудейский», и почему Его распятие требует такого внимания? Буря прогнала с холма всех, кроме нескольких женщин. Никто не нападает, никто не собирается «спасать» распятого. Никто - ни друзья, ни враги - не выдержал буйства небес последних трех часов. Очевидно, страх темноты оказался сильнее, чем ненависть к этому человеку. Или любовь. Так для чего же все это? Сотнику приказано вытерпеть все до конца. Но, в конце концов, почему именно сотнику?

                Конечно, никакого ропота. По крайней мере, ничего подобного не записано. Этот командир стареет. Ему скоро на покой. Он делает, что приказано.

                «Проследи за этим, сотник!»

                «Я прослежу, мой господин».

                Он видел смерть много лет. Военные походы по каменным дорогам, поддержание солдат бодрыми и готовыми к бою, сражения в провинциях. Нет, не войны. Другие государства не смеют бросать вызов Риму в эти дни. Но случались сражения, шумные и кровопролитные, восстания опасные и упорные. Он слышал, как люди умирают. Он слышал густое клокотанье последних криков, захлебывающихся в крови. Он слышал, как лучшие из солдат стонали, когда боль превозмогала мужество. Или они грубо ругались - не от ненависти, но от боли. Побеждали и проклинали. Повторяли: «Убей меня, убей меня, убей меня, убей меня...» И многим он отвечал ударом своего меча. Мечом можно оказать честь умирающему человеку. Умирающему солдату. Не преступнику.

                «Я прослежу за этим, мой господин».

                Итак, он претерпел эту воистину ужасную бурю, тьму, продолжавшуюся три часа, здесь, на холме, под ударами бури охраняя... что? Кого? Кто таков этот Иисус? Дождь стекает ручьями по Его телу, бороде и волосам, прилипшим к коже, голова закинута, вверх. Видны Его верхние зубы. Тогда как Его соседи дрожали и плакали на холоде, Он до сих пор сохранял спокойствие. Один разбойник ругается, другой плачет. Обычная реакция. Распятый в центре раздувает ноздри и стонет.

                Потом, в самые последние минуты, Он вздохнул глубоко, набрал в грудь воздуха и прохрипел: «Элои! Элои...» - и еще что-то непонятное. Но это, кажется, то, чего ожидал старый вояка. После шести часов пытки даже лучшие надламываются. Что же, в таком случае этот Иисус из Назарета не отличается от остальных...

                Но что это?

                Громкий крик! Фоне мегале! Что? Что? Нет, это совсем не то, чего ожидал сотник. Это крик, который он слышал раньше, но никогда в поражении, и никогда, никогда - в смерти... Только тогда, когда солдат побеждал в битве, или царь - в войне!

                Это победный возглас!

                Сотник повернулся, чтобы видеть Иисуса. Он видит глаза, как сверкающие пики в темноте, он видит тонкий рот и тонкую, как лезвие меча, улыбку!

                Победитель? Над кем же одержал победу Царь Иудейский? Что говорят эти сверкающие глаза?

                «Сатана, ты повержен Моею смертью! Грех, от которого избавились люди! Смерть, оглянись вокруг, ты более не сильна и не ужасна. Вот, Я закрываю глаза и умираю, и смерти больше нет».

                Потом, внезапно, Он умирает. У сотника от удивления раскрылся рот. Он вглядывается внимательно, он много раз видел смерть, ему хорошо знакомы ее признаки. Иисус мертв. Мертв. Не в коме, не заснул глубже обычного. Внезапно глаза перестали видеть, в голове нет мыслей, сердце не бьется...

                ...Но что же приковывает внимание сотника? Не то ли, что этот Человек решил дойти прямо до стены смерти в полном сознании и там ударить ее изо всей Своей силы и в этом ударе умереть?

                «Проследи за этим, сотник!»

                «Я прослежу, мой господин».

                Нет, вовсе нет. Одна вещь изумляет сотника: может ли умирающий преступник действовать как победитель?

 

+          +          +

 

Господи Иисусе Христе!

Умерев, Ты сломал стену, отделявшую нас от Бога. Ты ударил по ней, Ты расколол ее, Ты сокрушил ее, - Ты сделал дверью то, что прежде было смертью.

И знамением стало то, что «завеса в храме разодралась надвое, сверху донизу», и престол славы был открыт для меня.

Аминь.

 

День тридцать пятый - ПОНЕДЕЛЬНИК

 

МАРКА 15:39

Сотник, стоявший напротив Его, увидев, что Он, так возгласив, испустил дух, сказал: истинно Человек Сей был Сын Божий.

 

Сотник оборачивается и видит Иисуса, так внезапно умершего с этим боевым победным возгласом, видит распятого в центре с такой ошеломляющей ясностью, видит так, как не видел никогда раньше, и шепчет с искренностью личного исповедания: «Истинно, Человек Сей...».

                Вот парадокс, - невозможный и истинный.

                Иисус отвержен Богом, полностью отлучен от Бога, Он висит на древе и потому проклят, полностью разделен с Отцом. И все же одновременно в этом самом Иисусе, именно благодаря Его жертве и смерти, Бог наиболее открыто явлен миру! Именно в Иисусе, распятом на проклятом древе, явлены высочайшие намерения Божии по отношению к миру: Он пришел не с проклятием, но с любовью и благословением.

                Бога нет сейчас здесь с Иисусом. Но Бог воистину здесь, во Христе, примиряет мир с Собою!

                Бог и Его пораженный грехом Сын так удалены друг от друга, как ад от небес. Но все эти страдания имеют святую цель! Проклятие - неизбежный шаг при достижении этой цели. И Отец, истинно отсутствующий, столь же истинно пребывает там, принимая жертву.

                Вот окно, через которое можно узреть небеса, познать и принять Божественную природу, - здесь, в парадоксе. Здесь, в соединении невозможного. Здесь, на Голгофе.

                И здесь же находится дверь, через которую Бог из бесконечности вошел в наше конечное существование, дабы осветить мрак. Это дверь, через которую мы верою можем взойти на небеса, дверь, сделанная из гвоздей и дерева, пересечение, крест.

                Но разовьем этот парадокс дальше. Вопрос: когда это небесное окно было темнее всего для Иисуса, когда Он совершенно не мог видеть Бога Отца? Ответ: на Голгофе. И чем была заперта для Него эта огромная дверь? Деревом и гвоздями креста.

                Христово невидение - это наше прозрение.

                Его одиночество - это начало человеческого общения с Богом.

                Потому на Голгофе сотник оборачивается и вглядывается в Человека, распятого в центре, - как этот Человек умирает, как Иисус испускает дух и безжизненно повисает на кресте.

                Но внезапно этот сотник видит свет, как бы озаряющий его глаза, будто бы завеса между яркими небесами и темной землей была разорвана надвое сверху донизу. Сотник видит лучше, чем раньше, и больше, чем когда-либо раньше, - он видит Бога! Он видит саму сущность любви Божией! Смерть Одного - окно для другого, и то, что было сокрыто, теперь явлено, и язычник шепчет, от всего сердца исповедуя и веруя: «Истинно Человек Сей был Сын Божий!»

 

+          +          +

 

«Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную»[7]. И это дарование началось в Вифлеемских деревянных яслях. Но оно не было завершено до тех пор, пока Его не убили на Голгофском кресте, сделанном из дерева.

За окно и за дверь, Господи, благодарю, люблю и прославляю Тебя ныне и вовеки.

Аминь.

День тридцать шестой - ВТОРНИК

 

МАРКА 15:40-41

Были тут и женщины, которые смотрели издали: между ними была и Мария Магдалина, и Мария, мать Иакова меньшего и Иосии, и Саломия, которые и тогда, как Он был в Галилее, следовали за Ним и служили Ему, и другие многие, вместе с Ним пришедшие в Иерусалим.

 

Взгляните на Иисуса! О мой Господь, как же Ты вновь произнесешь мое имя? Этот день был столь скорбен, столь продолжителен, столь ужасен, но я молю Бога, чтобы он не заканчивался. Взгляните, взгляните, взгляните на Христа!

                Я видела Тебя сегодня рано утром, более усталым, чем века, длящиеся от Авраама, от Адама... Мое сердце сокрушено. Я спрашивала себя: «О чем Он думает? Любит ли Он меня теперь?» Я видела Тебя ковыляющим из города, так истерзанного плетью, что Ты не мог поднять крест и нести его на Себе, Ты прижимал Его к груди. Твоя одежда была пропитана кровью! Я плакала.

                Я видела, как Ты умирал. Я видела, как Ты задыхался, повиснув на пригвожденных ко кресту руках, а затем Ты взглянул на меня. Ты узнал меня среди людей. Ты смотрел на меня. Ты поразил меня Своим взглядом, Иисусе. Ты умертвил меня, и я перестала плакать. Я похолодела и умерла, и все утратило значение. Я выдержала бурю. Солдаты - по обязанности. Я... из любви, из страха и еще потому, что у меня не оставалось ничего вне Тебя, ничего. Я устояла. Я стою. Я здесь. Я смотрю.

                Слабый свет, мрачный серый свет появился теперь после бури. Ветер освежает. Но это конец дня, действительно. Моего дня. Нашего дня. Ты ушел во тьму. Ты мертв. Взгляните на Него.

                Ты повис на кресте. Высоко воздеты Твои руки, не чувствующие больше гвоздей, высоко, как крылья, ловящие ветер, но пустые. Твое тело наклонилось вперед. Твоя голова поникла, волосы рассыпались дождем вокруг Твоего лица, мягкие, раздуваемые свежим ветром. О Иисус, Твоя голова склонилась так низко, что я могу видеть Твою спину. Я могу видеть раны от плетей, как уста, разверстые, безъязыкие, побелевшие и молчащие. Господи Иисусе! Как может мир оставаться таким же без Тебя? Господи! Это молчание вопиет во мне. Как могут люди спускаться вниз по мокрой дороге, словно ничего не изменилось? Ты мертв! Мое сердце, которое Ты обличил во мне, мое сердце мертво - оно окаменело, и я не могу даже плакать.

                Саломия плачет. Я завидую ей. Другая Мария обняла ее: две престарелые женщины склонились друг ко другу, обливаясь слезами. Я хочу быть старой. Я хочу умереть! Я не хочу жить! О, я не желаю видеть всего этого. Я хочу оплакать это и исчезнуть! Прочь! Крест, и холм, и город, и небо, и день - прочь! О, как ужасны эти самодовольные люди, проходящие мимо. Господи! Господи! Ты действительно мертв!

                Но я люблю Тебя.

                И мне никогда не услышать Тебя, произносящим мое имя вновь.

                Ты никогда не явишься из утреннего тумана, не подойдешь ко мне и не назовешь меня по имени. Ты никогда вновь не пожелаешь мне мира. Ты никогда не скажешь: «Мария...»

 

+          +          +

 

...скорбь, когда ты страдаешь, длится вечно. Но для Бога «вечность» - это один день.

Плач, дорогая Магдалина, может продолжаться всю ночь. Но радость приходит с восходом солнца, и тогда твоя скорбь обратится в ликование, и радость будет твоей одеждой. Потерпи.

Потерпи.


ЧАСТЬ ШЕСТАЯ: ГРОБ В САДУ

 

День тридцать седьмой - СРЕДА

 

МАРКА 15:42-43

И как уже настал вечер, - потому что была пятница, то есть день перед субботою, - пришел Иосиф из Аримафеи, знаменитый член совета, который и сам ожидал Царствия Божия, осмелился войти к Пилату, и просил тела Иисусова.

 

Все изменилось - немедленно и чудесно, хотя лишь немногие способны заметить перемены. Люди меняются. Один за другим после смерти Христа...

                Сотник исповедовал Божество Распятого, назвав Его Сыном Божиим!

                Ученица все еще остается возле креста, оплакивая своего Господа. Изменение в ней - только углубившаяся скорбь, но и это - знак того, как быстро мир продолжает меняться, как быстро распространяется чудесное деяние Христово, потому что она остается с женщинами на Голгофе, когда Иосиф приходит за телом.

                Иисус умер в середине дня.

Иосиф пришел туда до заката!

Но к закату Иосиф из Аримафеи уже не такой, каким он был. Только что Понтием Пилатом была исполнена его опаснейшая и дерзновеннейшая просьба, - и он изменился.

Один за другим после смерти Христа...

Вот уважаемый член Синедриона, человек, который никогда не был инакомыслящим. Его репутация прочна. Он искал Царствия Божия, праведности человеческой, обретаемой в Законе. Но внезапно он решил поступить как член семьи казненного преступника! Он просит тела! Кому следует заботиться о похоронах того, кто полностью отвергнут обществом? Только родне. Что, Иосиф вдруг стал родственником? Он изменился.

Это более, чем просто любезность, его поступок - проявление личного мужества. Во-первых, он вызвал тяжкие подозрения всего Синедриона: «Кто не с нами, тот...» - и так далее.

Во-вторых, он рискует получить у прокуратора резкий отказ, и тогда чего он добьется? Рим принципиально отказывает в похоронах казненным за государственную измену. А государственная измена - именно то обвинение, которое Синедрион выдвинул против Иисуса, и на основании которого Пилат вынес смертный приговор. Или же Иосиф увидел в Пилате другое, более мягкое, отношение к умершему, - сожаление? Вину? В таком случае не изменился ли и Пилат?

В-третьих, более, чем отказ, ему грозит гнев прокуратора. Это вторая просьба от члена Синедриона за один день. Первая была удовлетворена вопреки воле Пилата, его вынудила сделать это орущая толпа. И Иосиф, если он хочет сохранить хорошие отношения с Синедрионом, должен рассматривать ту, первую просьбу, как главную - распятие преступника! Бесспорно, Пилат склонился на сторону Иисуса, внезапно пожелав сделать доброе для Него, отваживаясь на безумие, на которое Пилат ни за что не решился бы прежде.

Иосиф из Аримафеи действует как диссидент! Какая смелость! Он отказался от доводов рассудка, от своего положения, власти, удобств и покоя. Он изменился!

Кто-то бормочет: «Нет, он хочет похоронить это тело, потому что неубранный труп в субботу оскорбляет Закон», - имея в виду, что он вовсе не изменился. Но если бы Иосиф был озабочен только соблюдением установлений субботы, а не лично Иисусом, то он спокойно мог бы оставить все как есть. Он оставил бы тела на крестах, Синедрион удовлетворенным, а раздраженных римлян - с их собственными эмоциями.

Однако он отправляется во дворец, несмотря на риск. В одиночестве. Он просит тела именно Того, Кому лишь полдня назад выразил осуждение Синедрион. Тело Того, Кого оскорбляли, поносили, Кого истязали и убили. Да, Того. Да, Он мертв. Иисус из Назарета, Тот Самый. Иосиф не остался прежним. У этого искателя Царствия Божия появилось новое зрение. Завеса разодрана, стена сокрушена, окно открыто. Быть может, надежда придает ему смелости. Очевидно, он узрел нечто более прекрасное, чем виденное им прежде - славу Господню.

Все меняется - это действенная и чудесная сила, слава Господня.

 

+          +          +

 

Я знаю одно: будучи рожден слепым, теперь я вижу.

Иисус сказал мне: «Веруешь ли ты в Сына Божия?»

                Я сказал: «Кто Он, чтобы я мог веровать в Него?»

Иисус сказал: «Ты видел Его. И Он говорит с тобой теперь...»[8]

Я смотрю, о Господь, даже сейчас, и я верю, и я поклоняюсь Тебе.

Аминь.

 

День тридцать восьмой - ВЕЛИКИЙ ЧЕТВЕРГ

 

МАРКА 15:44-45

Пилат удивился, что Он уже умер, и, призвав сотника, спросил его, давно ли умер? И, узнав от сотника, отдал тело Иосифу.

 

- Иисус из Назарета? - спрашивает Пилат.

- Да.

- Уже мертв?

- Да, господин.

- Распят и умер - так скоро? За шесть часов?

- Прежде Его бичевали. Он истек кровью.

- А кого не бьют плетьми? И все равно смерть наступает на третий день! Я видел этого Иисуса. Молодой человек, сильный и здоровый, не так ли? Он не был слаб. Ясные глаза, самообладание, выдержка. За шесть часов?

- Была буря, господин.

- Я знаю.

- Странная буря, господин. Действительно ужасная, господин.

- Что же, Царь Иудейский умер оттого, что побывал на солнце и под дождем? Или его убил Юпитер громовержец? А что, другие тоже мертвы?

- Нет, они живы.

- Верно. Как и Иисус из Назарета. Нет. Тебе нельзя взять его тело. Мы - цивилизованный народ. Мы хороним мертвых, а не живых. Убирайся.

- Я клянусь честью, Этот Человек мертв.

- Ты врач?

- Нет, господин.

- Тогда Иисус спит. Он уснул. В коме, понимаешь? Этот равви старается избавиться от боли. И ты тоже, - от ее вида. Убирайся.

- Прокуратор, я могу доказать, что Он мертв, но осталось так мало времени. Уже почти закат. Умоляю, поверь мне. Иисус мертв. Мертв и должен быть похоронен. Он не может остаться там, когда сядет солнце. Могу ли я заплатить? Я выкуплю тело, господин! У меня есть деньги. Что вам нужно? Мое место в Синедрионе? Я отдам его. Поверьте мне...

- Замолчи.

- Я прикасался к Его телу, оно холодно, как глина.

- Заткнись! Я устал! Меня утомил этот день, я устал от иудеев, от тысяч ваших доказательств, от ваших непонятных страстей, фанатично вытаращенных глаз. Вы так... религиозны! Замолчи, Иосиф, и убирайся.

- Нет.

- Что?!!

- Нет. Я не могу уйти. Без Его тела не могу. Нет.

- Рака! Ты глупец! Безумный! Ты знаешь, что я могу сделать с тобой? Ты видел, что я сделал с Царем?

- Ты убил Его.

- Я не убил его. Он не мертв! Но я могу убить тебя!

- Не важно. Извини, господин, но это совершенно не важно. Без Него я все равно ничто. Я хочу достойно похоронить моего Господа. А всего остального ты можешь лишить меня. Даже жизни!

- Мы римляне. Мы не хороним живых!

- Он мертв. В Его бледном теле нет дыхания. Кровь стынет в Его жилах. Он мертв.

- ГДЕ СОТНИК? ПРИВЕДИТЕ ОФИЦЕРА, ОТВЕЧАВШЕГО ЗА КАЗНЬ. СРОЧНО! Молчи, Иосиф, не произноси ни слова. Я доверяю тем, кому плачу за честность. Он старый солдат, ему скоро на покой, он не заинтересован во лжи. Как ты думаешь, каково его мнение о ваших религиозных затеях? Мы сделаем так, как скажет прагматик, римлянин...

И вот перед прокуратором появляется сотник: ясные глаза, самообладание, неколебимость. Сама стойкость.

- Да, мой господин, - говорит он. - Иисус из Назарета мертв.

И затем, не ожидая вопроса, он продолжает:

- И следует отдать тело, мой господин, для достойного погребения.

Понтий Пилат изумленно смотрит на сотника, потом на Иосифа. Он переводит взгляд с воина на члена Синедриона, с римлянина на иудея, с твердого человека на мягкого, с бедного на богатого - и теряется, до чего они похожи, эти двое. Братья! Оба просителя выглядят как братья.

Пилат поражен.

Одно он выяснил, - Иисус мертв. Это он понимает и отдает тело Иосифу.

Более того... нет, нет он устал от всего этого. Он устал до тошноты от людей столь глубоко, столь неразумно, столь несокрушимо религиозных!

- Довольно, убирайтесь. Вы оба. Идите.

Они уходят вместе.

 

                       

+          +          +

 

В Великий Четверг задумайтесь: все же мы хороним живых, и часто! Мы хороним живого Бога в могилах, в нас, в тех, кого Он изменяет Своим присутствием, превращая могилы в живые камни!

Это дар Таинства Вечери Господней: каждый раз, когда мы с верою вкушаем ее, Христос приходит в нас, и мы становимся Его храмами на земле.

 

«Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною»[9].

 

Входи, Господи.

Аминь.

 

 

День тридцать девятый - СТРАСТНАЯ ПЯТНИЦА

 

МАРКА 15:46

Он, купив плащаницу и сняв Его, обвил плащаницею, и положил Его во гробе, который был высечен в скале, и привалил камень к двери гроба.

 

Сегодня все времена соединились. Сегодня все события - одно. Тогда была пятница. Пятница и сегодня. Ту и другую мы называем одинаково странно: страстная[10].

О том, что однажды произошло, теперь верно и благостно напоминает святое Евангелие:

                Иосиф развернул белую льняную плащаницу и расстелил ее на земле. Она длиннее и шире человеческого тела. Это саван.

                Прислонив лестницу к боковой стороне креста, он взобрался по ней.

                Теперь он протягивает веревки под мышками у нашего Господа, обвивает вокруг груди и перекидывает их через деревянную перекладину. Он скидывает свободные концы ожидающему внизу сотнику. С неожиданной силой и болью оттого, что приходится делать это усилие, он выдергивает гвозди из креста. Левый - тело Христа повисает на одной руке. Правый - тело падает. Веревки туго натягиваются. Сотник держит по одной в каждой руке. Иосиф шепчет: «Погоди», - спускается, затем становится под свисающим телом, орошаемый дождевою водою, капающею с волос мертвого Человека. Он вытягивает гвозди из ног. Ноги свободны.

«Готово», - шепчет он.

Своей левой рукой он обнимает Иисуса за колени.

«Опускай Его».

Толчками, по мере того как римлянин освобождает веревки, безжизненное тело сползает вниз. Иосиф обхватывает Его торс своею правою рукою. Голова откидывается назад. Рот открыт. Глаза закрыты. На локоть Иосифа с волос льется вода. Иисус истощен. Легкий, как пустая сума. Бездыханное тело - легкое и такое трогательно-маленькое. Иосиф преклоняет колени, кладет Его на саван и начинает заворачивать, готовя к погребению.

Где-то испустила протяжный, тихий, душераздирающий стон женщина.

Дверь в могилу - это отверстие в камне, не выше половины человеческого роста. Иосиф, наклонившись, пятится и вносит тело Иисуса за плечи. Сотник, став на колени, не дает ногам волочиться по грязи.

«Благодарю», - говорит Иосиф. Его голос отражается от каменных стен: «Благодарю. Достаточно».

Он укладывает тело и выходит в темноту вечера. Солнце село. Небо пусто. Воздух совершенно неподвижен.

В каменном пороге перед входом в гробницу выдолблен наклонный желоб. Иосиф сталкивает круглый камень вниз по этому желобу. Медленно перекатываясь, он закрывает вход. Никакие животные не смогут осквернить погребенное тело.

В сумерках слышны два звука: камня, трущегося о камень, и еще один, более тихий - чей-то низкий, тяжкий, бессловесный вздох.

Вот дверь закрыта. Дело сделано.

 

+          +          +

 

Это вздохнул я, мой Господь.

Это я Тебя оплакиваю, в двадцатом веке придя на Твое погребение. Твоя смерть никогда не будет «далеко» или «давно», но всегда рядом, как моя собственная. Я плачу, скорбя о Твоей смерти.

Но я плачу также в благодарности за то, что Ты будешь присутствовать при моей смерти, о мой Спаситель. И хотя я оплакиваю Твою смерть, Ты спасаешь меня от моей.

Аминь.

 

День сороковой - СВЯТАЯ СУББОТА

 

МАРКА 15:47

Мария же Магдалина и Мария Иосиева смотрели, где Его полагали.

 

Камень холоден. Могила закрыта. Куда идти отсюда? Вернуться в город? Теперь это значит никуда. Господа нет там. «Куда угодно» - значит «никуда». Идти некуда.

                Что же мне делать? Я не знаю. Началась суббота. Так что же? Если я буду молиться, я буду произносить слова. Ничто. А если я буду молиться, просто стеная, что тогда? Небеса оскорбятся? Что ж, Небеса оскорбили меня!

                Камень, приваленный Иосифом, - как точка, завершающая предложение. Раз! И повествованию конец. А когда завершено повествование, сам воздух обращается в ничто. Нет места для меня. Нет пристанища моей душе. Безмолвие. Зачем же я стою здесь? Темно. Полночь. Все разошлись по домам. Кроме меня.

                Почему я не могу покинуть эту могилу?

                Потому что весь мир покрыт могилами. Потому что в этой могиле - мой Господь.

                Иисусе! Иисусе! Без Тебя я ничто и нигде!

                Ты мертв.

                Мой мир разрушен.

                И все же - я люблю Тебя.

 

+          +          +

 

Мария!

Даже в отчаянии соблюдай заповедь. Сейчас суббота, так пусть же она будет субботою. Молись. Сколь бы пустыми и жалкими ни казались тебе твои молитвы, Бог может ответить на них. Бог - это Господь, сотворивший все из ничто, и Он, будучи Богом, силен творить чудеса. Из твоих слов Он может соткать молитву, и из твоих стенаний - гимн. Соблюдай заповедь. Приготовь твои благовония. Возвратись сюда в воскресение, ожидая увидеть лишь мертвое тело, собираясь лишь еще раз оплакать и отдать долг памяти.

Одно повествование действительно завершено, моя Магдалина. Ты права. Ты вошла в темную ночь души.

Но другое повествование - то, которого ты не в состоянии вместить (ибо это Божие деяние!) - начнется на рассвете. И это время, пока в печали ты будешь готовить благовония, на самом деле станет временем подготовки для тебя! Скоро ты изменишься. Скоро ты войдешь в ту святую тайну, которая будет волновать и возмущать мир. Ты станешь святою. Святая Мария Магдалина. «Нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем»[11] - это сплетение противоречий, красота Духа, тайна для всех, кому не ведом облик Его святых!

Возвратись в Воскресенье, Мария, и прими святость Господню.

Возвратись, последуй.

 

 

 

ДЕНЬ ВОСКРЕСЕНИЯ ГОСПОДА НАШЕГО

 

МАРКА 16:1-8

По прошествии субботы Мария Магдалина и Мария Иаковлева и Саломия купили ароматы, чтобы идти помазать Его. И весьма рано, в первый день недели, приходят ко гробу, при восходе солнца, и говорят между собою: кто отвалит нам камень от двери гроба? И, взглянув, видят, что камень отвален; а он был весьма велик. И, войдя во гроб, увидели юношу, сидящего на правой стороне, облеченного в белую одежду; и ужаснулись. Он же говорит им: не ужасайтесь. Иисуса ищете Назарянина, распятого; Он воскрес, Его нет здесь. Вот место, где Он был положен. Но идите, скажите ученикам Его и Петру, что Он предваряет вас в Галилее; там Его увидите, как Он сказал вам. И, выйдя, побежали от гроба; их объял трепет и ужас, и никому ничего не сказали, потому что боялись.

 

Петр, держи меня. Держи меня крепко. Я просто вся дрожу. Чувствуешь? Держи меня крепко. Я стояла на том же месте, что и Моисей, и земля под ногами вращается так быстро...

                Слушай: мы несли масла и благовония, сосуды с мазями для тела Иисусова. Мария, и Саломия, и я. Мы вышли за городскую стену. Солнце только поднималось, роса блестела на траве. Мы хотели почтить Иисуса. Мы хотели прикоснуться к Нему. Я боялась запаха тления.

                Старая Мария плакала.

                Внезапно она остановилась и сказала, что мы глупцы, что мы не можем помазать Его.

Я рассердилась на нее.

- Кто нас остановит, - воскликнула я. - Кому какое дело до трупа преступника?!

- Нет, - ответила старая женщина, - дело не в этом. Ты тоже видела это.

- Видела что?

- Камень. Кто отвалит камень от входа?

- Мария! Я откачу, ладно? - Я так рассердилась, что, кажется, действительно могла одна сделать это. Я была раздражена ужасно. Я не стала ждать. Объятая гневом, я бросилась вперед огромными шагами. О, как я ненавидела мир, и все что в нем, и Бога...

Но камень был уже отвален.

Нет, Петр, послушай! Это очень большой камень, очень тяжелый камень, даже ты не сможешь покатить его вверх, неужели не ясно? Но вход в гробницу был открыт! И все мои страсти внезапно превратились в страх. Что-то было не так. Я уже не злилась, я была в ужасе.

                Я уронила благовония. Я встала на колени, проползла вперед, чтобы заглянуть внутрь...

                Помнишь, что ты рассказывал мне о Моисее и Илии, пришедших к Иисусу на горе, - вы увидели всех троих, и опустилось облако, и Иисус стал таким ярким, что ослепил вас, и глас Божий прогремел с небес, помнишь? Петр, теперь я верю тебе. И я целую тебя в подтверждение этого, дорогой друг. Я так люблю тебя за то, что ты рассказал мне эту историю. Петр, мне известно, что ты испытал! Мне это доподлинно известно. Это было страшно, правда? Но страх соседствовал с любовью. Слушай! В могиле находился молодой человек, одетый в белое, как Иисус на горе. Но не Иисус! Иисуса там не было!

                Этот юноша знал меня. Он знал, зачем я пришла. Я никогда не видела его раньше. Он сказал: «Ты ищешь Иисуса. Он воскрес».

                Петр, ты слышишь? Ты понимаешь? Он сказал: «Воскрес»!

                Я молчала.

                Юноша показал на каменный выступ внутри могилы и сказал: «Его нет здесь. Вот место, куда они положили Его».

                Я молчала, глядя на пустой выступ и трясясь мелкой дрожью, - и я скажу тебе, почему. Ужас. Страх, удивление и любовь перемешались во мне, и мое тело не могло вынести этого. О, Петр, я все еще в изумлении, но я верую в это. Я верую в это. Я стояла в том месте, где Иисус воскрес к жизни. Это так свято! Это так пугающе. Он не таков, как я о Нем думала. Он - Слава Божия! Я стояла так же близко к Богу, как Моисей, даже ближе. Я скажу тебе, почему я молчала. Потому что я не могла даже дышать. Я смотрела на камень и думала о том, как Он любил меня... как Он любит меня, любит меня, Петр, простую Марию Магдалину, в которой когда-то обитало семь бесов, и у которой не было никакого будущего. Было вполне достаточно того, что Он любил меня, пока был жив, но потом Он умер и стал ничем. Но теперь подумай, Петр! Подумай, сколь сильна должна быть эта любовь, чтобы воскресить из мертвых! Петр, ты понимаешь, о чем я говорю тебе? Эта любовь Всемогущего Бога Отца теперь прямо здесь! Прямо здесь! Вот почему я дрожу. Держи меня. Держи меня. Держи меня крепко, чтобы я не дрожала. Петр, поверь мне...

                Что ж, если ты не веришь мне, пойдем вместе. Этот юноша в белом велел мне объяснить тебе, что делать теперь, Симон.

                Подержи меня еще немного, дорогой, добрый, крепкий Симон. Смертельный ужас, правда? Острый и отчетливый - страшная, невозможная радость. Да, - но я уже успокаиваюсь. Спасибо. Дай, я поцелую тебя. И что теперь?

                Что ж, теперь мы пойдем и увидим Господа живым. И тогда ты уверуешь.

                Потому что Иисус предваряет нас в Галилее, там вы увидите Его, как Он и обещал.

 

+           +           +

 

Аллилуйя!

Я вижу Тебя, и не умираю!

Я вижу себя в Твоих живых очах!

И потому что Ты - жизнь, я пребываю в Жизни,

В любви, и во Христе распятом.

Аллилуйя!

Аллилуйя!

Аллилуйя!

Аминь.

 


[1] Еф.1:15. - Прим. ред.

[2] 1Кор.1:23. - Прим. ред.

[3] По другим источникам - «СЫН АВВЫ». - Прим. ред.

[4] Более точный перевод сказанного во 2Кор.5:21. И в этом случае церковно-славянский перевод точнее синодального. - Прим. ред.

[5] Ам. 8:9-10. - Прим. ред.

[6] Ис. 59:2. - Прим. ред.

[7] Инн. 3:16. - Прим. ред.

[8] См. Инн.9. - Прим. ред.

[9] Откр. 3:20. - Прим. ред.

[10] По-английски «Good Friday» - Благая, добрая пятница. - Прим. пер.

[11] 2 Кор. 6:9-10. - Прим. ред.

http://lcms-eurasia.org/