ВОЗРОЖДЕНИЕ И ДВИЖЕНИЕ РЕФОРМАЦИИ

Том II. ИСТОРИЯ РЕФОРМАЦИИ

Почему произошла Реформация? Почему Реформация началась в Германии? Лютер, человек из народа.

ГЛАВА 13
Евангельский прорыв Лютера. Религиозная реформа Лютера. Общественные беспорядки и бунты. Реформация на Аугсбургском рейхстаге 1530 года.

ГЛАВА 14
Кризис империи. Войны между Габсбургами и Валуа. Наступление оттоманских турок. Распространение лютеранства.

ГЛАВА 15
Цвингли и радикалы. Реформатор Цвингли. Полемика о Св. Причастии. Цвингли и гражданская война. Радикалы Реформации.

ГЛАВА 16
Кальвин и кальвинизм. Кальвин — человек и проповедник. Кальвиновская Женева. Кальвинизм в Европе.

ГЛАВА 17
Реформация в Англии и Шотландии. Правление кардинала Уолси. Народный протест и ереси. Гуманисты эразмиты и первые протестанты. Кромвель и реформаторский парламент. Возникновение Англиканской церкви. Реформация времен Эдуарда. Реакция времен Марии. Реформация в Шотландии.

ГЛАВА 18
Католическая Реформация. Папы эпохи Реформации. Католическое духовное обновление. Контрреформация. Тридентский собор. Реформа после Тридентского собора.

ГЛАВА 19
Гражданская война во Франции и Испанское владычество. Религиозные войны во Франции. Развитие французской политической мысли. Испанское владычество.

ГЛАВА 20
Англия при Елизавете. Политика Елизаветы. Королева Шотландии Мария Стюарт. Отношения Англии с Францией и Испанией. Английская экспансия. Экономика. Кончина Елизаветы.

ГЛАВА 21
Влияние Возрождения и Реформации на общественную и культурную жизнь. Государство, Церковь и политическая теория. Протестантизм и капитализм. Наследие гуманизма. Реформация и наука.

Льюис В. Спиц, «История Реформации» (на русском языке). Все права сохранены © 2002, Фонд «Лютеранское Наследие», P.O. Box 46, Sterling Heights, MI 48311.

{mos_sb_discuss:15}

{mospagebreak title=Эпоха Реформации}

 Посвящается
Дейвиду М. Поттеру

Эпоха Реформации

«Мы на заре новой эпохи!» — воскликнул Лютер более пророчески, чем сам представлял. Последствия движения Реформации зашли в Европе гораздо дальше предположений и чаяний Лютера. «Редко когда люди берутся за дело, будучи водимы мудростью и осторожностью, — сказал он, — но водимые невежеством — берутся за что угодно». Человек, занятый творческим делом, редко бывает способен предвидеть, куда именно приведут его действия, как они отразятся на нем самом и других. Лютер об этом знал и был готов доверить результаты Богу. «Бог вел меня, как лошадь с шорами на глазах, чтобы я не видел своих противников», — признал он. Будучи выдающейся исторической фигурой, Лютер оказал большое влияние на события начального периода современной истории. Но даже если Лютер первоначально действительно являлся главной движущей силой, то силы, вскоре приведшие в движение всю Европу, превосходили способности одного человека.

По крайней мере формально, Европа вошла в шестнадцатый век, объединенная Католической церковью. Из Реформации она вышла уже с обилием различных евангелических общин и протестантских союзов, составлявших конкуренцию старой церкви и друг другу в вопросах веры и приверженности людей. Внешне Европа по-прежнему представляла собой христианский мир, общность верующих со схожими целями, вытекающими из схожей веры, но к концу этого периода открыто проявились самостоятельные интересы новых монархий и властей, выразившиеся во взрывной колониальной экспансии из устоявшихся границ чуть ли не во все части света. К началу столетия Европа имела жизнеспособную, но географически ограниченную капиталистическую экономику с развитой аграрной основой — к концу этой эпохи капитализм широко распространился, и торговцы путешествовали по всему миру. Европа подошла к эпохе Реформации, все еще продолжая сохранять некоторую однородность церковной культуры и сияние вершин живописи и литературы итальянского Возрождения, а в ее конце стремительно продвигалась к новым основам светской культуры и современной науки. Даже если теперь уже немодно характеризовать Реформацию подобно историку девятнадцатого века Джеймсу Фруду «как петли, на которых вращается вся современная история», все же следует признать ее огромное значение в формировании современной Европы. «Я вижу некоторую роковую перемену в жизни человечества», — писал тогда Эразм. Но эта, как он с опасением полагал, роковая перемена скорее обернулась потрясающей новой жизнеспособностью и энергией, переместившей европейскую культуру в новый географический и интеллектуальный мир.

Подобное Реформации крупное историческое событие трудно описать детально, и ни один его анализ не может быть полным или окончательным. В своей изумительной работе Культура Возрождения в Италии великий историк Яков Буркхард честно смирился перед почти полной невозможностью такой попытки:

«Серьезные события, подобные Реформации, в деталях своего возникновения и развития не доступны для философского анализа; однако можно ясно определить их общее значение. Движения человеческого духа, его внезапные вспышки, взлеты и падения навсегда останутся для нашего взора загадкой в силу того, что мы способны познать лишь ту или иную из движущих им сил, но не все их целиком».

Принадлежа к области произвольного толкования, история всегда трудна для описания и трактовки, — это процесс, касающийся тончайших внутренних духовных проблем человека и требующий особой чувствительности и верного баланса между объективностью и субъективностью.

Задача понимания данного периода еще больше усложнена отцами древней Церкви, установившими общепринятые клише и полуистины, которые вначале следует устранить. Философы восемнадцатого века не поняли истинного значения Реформации. Например Вольтер хвалил Лютера только за противостояние Римской Католической церкви и рассматривал Реформацию как стычку между монахами на окраине Саксонии, приведшую тридцать народов к нищете. Монтескье ценил Реформацию за сопутствовавшие ей культурные явления. Многие историки девятнадцатого века — как либералы, так и консерваторы — рассматривали ее в качестве колыбели идей, которым они симпатизировали. Потому французский государственный деятель и историк Франсуа Гизо назвал Реформацию реализацией стремления человеческого разума к свободе и «великой попыткой раскрепостить человеческую мысль». Немецкий поэт Генрих Гейне утверждал, что когда Лютер выступил против папы, Робеспьер обезглавил короля, а Иммануил удалил [из своей философии] Бога, — все это было единым бунтом против одного и того же тирана под разными именами. Прусский историк Генрих Трейчке провозгласил в 1883 году, что Лютер сбросил оковы «этого коронованного священника папы» и стал основателем современного светского государства. А известный мыслитель девятнадцатого века Бертран Рассел, достаточно долго проживший и в двадцатом столетии, однажды сказал, что Реформация принесла людям религиозную свободу, однако им еще предстоит завоевать себе политическую и экономическую независимость.

Но если спросить самих реформаторов, откуда у их деяний столь монументальный характер, они ответили бы, что их служение заключалось в восстановлении христианских истин, которые либо были забыты, либо сохранялись Церковью лишь отчасти, — владычества и благодати Божией, роли Иисуса Христа как Искупителя падшего человечества, силы веры, значения Слова, христианской свободы — и в обучении этим чистым истинам в противовес ложным традициям и заблуждениям папства. Хотя Реформация породила также социальные, политические и экономические перемены, самих реформаторов интересовали в основном теологические и религиозные сферы. «Общие вопросы — не мое дело», — говорил Лютер. По этой причине полное изучение Реформации должно серьезно касаться религиозных вопросов. «Глубочайшая историческая проблема возникает из конфликта между верой и неверием», — писал Гёте.

В первые годы Реформации многие гуманисты рассматривали ее как религиозное выражение общего культурного Возрождения. Гуманист-эразмит Иоганн фон Боцгейм, каноник из Констанцы, хвалил Лютера как человека, который «наконец принялся за теологию, тогда как все остальные дисциплины уже обновлены». В Аугсбурге другой эразмит, Бернар Адельманн сравнял понятия doctus и luterus — образованный человек и лютеранин. «Альтер эго» Эразма, молодой гуманист Беатий Ренаний, отреагировал на Реформацию возгласом: «Я вижу возрождающимся весь мир!» Да и сам Лютер видел сходство между обновлением образования во времена Ренессанса и служением Иоанна Крестителя как предвестника чистого Евангелия. «Зачем Бог допустил повсеместное изучение языков, — писал он, — не было понятно никому до тех пор, пока не проявилась причина — Евангелие, которое Он затем явил».

Много общего связывает Реформацию с Возрождением: возвращение к чистоте первоисточников, противостояние схоластической философии, критика формализма в религиозной жизни, стремление к реформированию образования и религии. Гуманисты видели свои идеалы в классических посланиях золотого века, реформаторы — в ранней Церкви и Писании. Фрэнсис Бэкон признавал возвращение к первоисточнику характерной чертой Реформации, и в своей работе «О достоинстве и приумножении наук» (1-я часть замысла Бэкона «Великое восстановление наук») он писал:

«Мартин Лютер, (несомненно) руководимый Провидением, когда он обнаружил по здравому рассуждению, в какое положение попал, выступая против римского папы и вредных церковных традиций, и оказавшись в одиночестве, без какой-либо поддержки современников, был вынужден пробудить древность и призвать в союзники былые времена, дабы противостать современности, так что древние авторы — как богодухновенные, так и мирские — долгое время покоившиеся в библиотеках, стали широко читаться и обсуждаться».

Гуманисты сделали первый вклад в возрождение как классической, так и христианской античности. Новые филологические и лингвистические изыскания, открытие и редактирование писаний отцов Церкви, а также новые пересмотренные издания Писания на языках оригинала, новое понимание исторической удаленности от более чистой минувшей эпохи, — все это реформаторы унаследовали от Возрождения.

Реформаторы разделяли с гуманистами низкую оценку недавно минувших веков. Если Петрарка и гуманисты развили представление о том, что темные века отделяют их от древности, то реформаторы смотрели на три предыдущих века как на время упадка в Церкви, период иерархической коррупции, извращений, невежества и безразличия среди священников и монахов низшего уровня, а также колоссальных предрассудков и ложного представления о «спасении по делам праведности» среди мирян. Особые упреки с их стороны высказывались в адрес средневековой схоластической философии. Наряду с гуманистами, они критиковали средневековую латынь схоластов и предпочтение ими риторики диалектике в качестве метода определения и выражения истины. По этой причине молодой соратник Лютера Филипп Меланхтон описал средневековое образование как варварскую совокупность двух зол: невежественная, но многословная философия и идолопоклонство. Английский реформатор Джон Болл, широко известный за свой язвительный талант как «желчный Болл», заявил, что даже описания этого убогого, темного и низкого литературного стиля достаточно, чтобы вызвать тошноту у благородных и мыслящих людей. Лютер выступал против схоластической логики, как непригодной для религиозного учения. Возражения реформаторов против схоластического учения распространялись намного далее критики лексики и диалектики, достигая неприятия религиозных предположений схоластической теологии как учений, которые они считали полупелагианскими, настаивающими на обретении спасения самим человеком, а не на его абсолютной зависимости от Божией благодати и милости. Реформаторские выступления против учения и практики Церкви оказались намного радикальнее и продуктивнее, чем усилия религиозной философии Возрождения. В 1520 году Реформация принялась за истребление гуманизма в духовной сфере.

Насколько революционной была Реформация? Эдуард Гиббон в конце второго тома своего монументального труда «История упадка и разрушения Римской империи» констатирует: «При непредвзятом рассмотрении мы скорее удивимся робости наших первых реформаторов, чем оскорбимся их свободой». Лютер признавал, что как ему самому, так и другим трудно преодолеть инерцию и взяться за критику устоявшихся обычаев. «Как справедливо говорят, что трудно избавиться от привычного и ‘‘привычка — вторая натура’’», — отмечал он. Более того, авторитетные реформаторы видели свою задачу в восстановлении славной древней веры, а не в нововведениях. Меланхтон полагал даже, что умеренные реформы предотвратят возможные гораздо более серьезные беспорядки. Движение, не ставившее революционных целей, тем не менее имело позднее весьма революционные последствия. Революции не создаются, революции допускаются. Полемика подтолкнула Лютера к более радикальным позициям, чем он изначально предполагал. Большая часть Европы была готова к тем историческим переменам, которые реализовали реформаторы. Леопольд фон Ранке, великий основоположник современной критической историографии, описал Реформацию как глубочайшую духовную революцию, которую человечество когда-либо претерпевало за столь короткий период времени. Поразительно, что Реформация имела скромные цели и радикальные последствия.

Реформация была первым значительным историческим событием после изобретения Гутенберга, а печатный станок стал главным орудием обращения к массам. Печатное слово оказало воздействие на два сословия: на образованных и на простых людей. Многие издатели, такие как Иоганн Фробен, Иоганн Амербах и Алдий Манутий, являлись гуманистами-интеллектуалами и покровителями образования; они сделали доступными для желающих огромное число классических и средневековых текстов, труды отцов Церкви, особенно душепопечительного характера, а главное — Библию. С 1457 по 1500 годы было выпущено более сотни изданий Писания. После первых тиражей цена одной Библии уменьшилась по сравнению с прежней в двадцать раз. Подсчитано, что к 1500 году было опубликовано около сорока тысяч трудов, это в целом составило десять миллионов ценнейших экземпляров. Конечно же, это привело к широкому распространению знания, при этом не менее важно было увеличение точности ссылок и общей согласованности, основанной на филологических изысканиях. При том что книгопечатание открыло новый этап развития западной цивилизации, который Освальд Шпенглер назвал «культурой книги и чтения», и, очевидно, чрезмерно вознесло авторитет написанного слова, что имело специфические последствия в позднем Протестантизме, — на первых порах оно способствовало мощному влиянию реформаторов на народные массы посредством идей, приходивших от образованных классов через буклеты и листовки и распространявшихся среди народа.

С 1500 года до начала Реформации, немецкие книгопечатники выпускали в среднем по 40 изданий в год, но с началом Реформации это число подскочило до пятисот наименований в год. Беатий Ренаний писал Цвингли, что книги Лютера не столько покупались, сколько вырывались из рук книготорговцев. Девяносто пять тезисов Лютера были напечатаны и распространились во все концы Европы за две недели с момента их появления. Лютер рассматривал печатный станок как важнейший дар Божий для распространения Евангелия. В своей «Книге мучеников» английский протестант Джон Фокс прославлял изобретение книгопечатания как «изумительное деяние премудрости Божией», посредством которого «благочестивые умы» побуждались благодатью Божией к «истинному пониманию, свету познания и суда, при помощи которых свет изобличает тьму и обнаруживает невежество, отделяет истину от заблуждения, веру от предрассудка». Протестанты и их противники поспешили воспользоваться этим революционным средством.

Почему произошла Реформация?

Почему Реформация началась в Германии? Более того, почему она вообще началась?

Простейшее принципиальное объяснение возникновения Реформации состоит в том, что она произошла как реакция на извращения в церковной жизни. Церковные структуры были сплошь коррумпированы, вызывая гнев и сопротивление здравомыслящих людей. Католическая сторона, отвечая на этот простой аргумент, широко использованный ранними гуманистами и протестантскими историографами, утверждает, будто Лютер выступил как нечестивый и дерзкий, либо заблудший сын матери-Церкви, — и это служит примером тому, что философ Альфред Норт Уайтхэд описал как «подмену понятий». В действительности объяснение такого рода не лишено справедливости, поскольку в Церкви имели место великие и мерзкие извращения, а Лютер и другие реформаторы стремились внести изменения, при этом сохраняя свою церковную принадлежность.

Второе объяснение представляет собою вариацию первого и заключается в том, что Реформация стала результатом доктринальных отклонений. Утверждается, что накануне Реформации Церковь пребывала в теологической неопределенности. Учение не имело определенности и точности, допуская многие теологические положения, в сущности уже не являвшиеся католическими по причине несоответствия римскому уставу и литургии. Эта неопределенность усиливалась в схоластической теологии противостоянием двух viae (путей), т.е. философии последователей-номиналистов Уильяма Оккама, известной как via moderna (современный путь), и концепции умеренных реалистов, сторонников Фомы Аквинского, известной как via antiqua (древний путь). Считается, что оккамисты развили свою номиналистическую эпистемологию до скептической крайности, почти до состояния учения о двойственной истине, т.е. о существовании теологических предметов, которые недействительны в философии и наоборот. Они настолько акцентировали Божию волю и власть, что представляли Бога необузданным и безответственным. При этом роль человека в обретении спасения и акцент на авторитете Церкви были парадоксально вознесены на новые высоты. Лютер изучал теологию via moderna по трудам Габриеля Биля (умер в 1495 г.), последнего значительного оккамиста. Оппозиция Иоганна Экка и прочих менее значительных теологов, также наученных номиналистами, вела к доктринальным отклонениям в Реформации. Аргументом против такого негативного взгляда на схоластику может послужить тот факт, что схоласты от Роберта Голькота (Holcot) (умер в 1349 г.) до Габриеля Биля не доводили утверждения Оккама до скептической крайности или принципиальных доктринальных отклонений, и что Лютер критиковал склонность обоих viae подчеркивать усилия человека в деле его спасения, в противовес полному упованию на Божию благодать. Благодаря расколу и широким дебатам, в общественном сознании уже не столь непоколебимо было верховенство папы и его епископов. Но существеннее всех разногласий, по-прежнему сохранявшихся в рамках дозволенного в церкви, фактически было появление способствовавших расколу ересей Катаров, Вальденсов, Виклифистов, Гуситов, огромного множества других сект и мистических культов, существовавших вплоть до первых десятилетий Реформации и позднее.

За противоречиями в теологии Средневековья и прорывом Реформации в новое измерение религиозной мысли стоят некоторые особенности общественного сознания. Учения, подобные великой «Сумме» Св. Фомы, вероятно имеют определенные ограничения в масштабах и сроках жизни. При достижении этих пределов пытливый разум устремляется дальше. Это справедливо в отношении всех догматических концепций и великих синтетических философий. Также, возможно, заслуживает некоторого внимания предположение Карла Густава Юнга о том, что великие структурные эталоны в общественном подсознании со временем утрачивают свое влияние на человека и заменяются иными.

Другое, более прозаическое объяснение возникновения Реформации связано с ее социальными корнями. К 1500 году в Европе было около 65—80 миллионов жителей и, очевидно, шестьдесят или более королей, князей, архиепископов и других высших правителей. Новые социальные факторы, — такие как параллельно возникшие буржуазные классы, новые технологии в книгопечатании, добыче руды, кораблестроении, других отраслях, вместе с поддерживающим их рабочим классом, дальнейший рост городов — изменяли реальные векторы власти и зависимости. Некоторые классы, например мелкое дворянство, теряли свой традиционный статус и устранялись, за исключением относительно небольшого числа людей с высокой приспособляемостью. Церковь, слишком хорошо адаптировавшаяся к феодализму — некоторые епископы, например, немногим превосходили феодалов, — столкнулась с необходимостью овладения новыми капиталистическими навыками ради поддержания своей иерархии и бюрократии, развившихся из потребности в церковном управлении. Отчаянные и безуспешные попытки пап — начиная от Авиньонского пленения, вплоть до Возрождения — увеличить свой доход придавали церкви вид жадного хищника, что влекло за собой потерю престижа и нравственного авторитета, вызывало гнев моралистов, гуманистических критиков и реформаторов.

В итоге одним из специфических процессов, предшествовавших историческим катаклизмам в период, когда официальная церковь оказалась наименее способна обеспечить нравственное руководство и удовлетворять духовные запросы людей, стал в Европе новый всплеск религиозного энтузиазма. На протяжении полутора веков до Реформации рост религиозной активности наблюдался в большей части Европы, включая Италию. Столь возросшая религиозность, преимущественно вызванная ужасами черной смерти[1] и страхом перед турками[2], проявилась в увеличившейся численности святынь и пилигримов, появлении новых молитв и возросшем потреблении свечей, новой популярности четок, пропагандируемых доминиканцем Алэном де ля Рошем (Alain de la Roche) (умер в 1475 г.) и появлении в церквях множества крестов.

Усилилось почитание святых, и каждая ремесленная и торговая гильдия приняла покровительство своего святого. Св. Георгий и Св. Мартин были популярны среди солдат, Св. Дорофея у садовников, Св. Варвара (которая была заточена в башню) у пушкарей, а Св. Варфоломей со шкурой в руке — у мясников. В Германии на протяжении пятнадцатого века именами святых были вытеснены все древненемецкие имена, кроме наиболее популярных. В этом и в начале следующего века культ Св. Анны, матери Марии, приобрел широкую популярность. В конце четырнадцатого века и в пятнадцатом сильно возросло почитание Марии. Были установлены новые мессы в память каждого эпизода из ее жизни, благочестия и семи скорбей. Францисканцы при поддержке многих гуманистов и противостоянии доминиканцев распространяли учение о непорочном зачатии Марии, — идею, столетия спустя ставшую католической догмой. Множество новых церквей были названы в ее честь, особенно в новых землях к северо-востоку от Германии, к востоку от Любека.

В целях накопления и распределения благих дел, на пожертвованные средства организовывались братства. В шестнадцатом веке монастырь Св. Урсулы в Кёльне накопил духовное состояние из 6000 месс, 3000 псалмов, 20 000 гимнов Te Deum и 100 000 четок. Нелепые коллекции реликвий в различных частях Европы свидетельствуют как о легковерии и предрассудках людей, так и о коммерческой выгоде подобных достопримечательностей. Вот две такие сокровищницы, которые имели непосредственное отношение к подготовке условий для Реформации: коллекция Фридриха Мудрого в Саксонии, содержавшая среди пяти тысяч реликвий такие драгоценности как солому их Вифлеемского хлева, уникальный фрагмент деревянного креста, палец Св. Анны, а также коллекция кафедрального капитула в Нойоне, Пикардия (где Жан Кальвин провел свое детство), который гордился фрагментом тернового венца и локоном волос Иоанна Крестителя. Пилигримы посещали святыни Кэнтербери в Англии и Компостела[3] в Испании, пользовались популярностью и более новые святыни, — например в Регенсбурге и Альт-Еттинге, что в Баварии, привлекали огромные толпы, среди которых были хромые и больные, искавшие исцеления.

Развивалась торговля индульгенциями, организованная якобы ради строительства церквей и подготовки крестовых походов против турок, но чаще способствовавшая погашению долгов высшего духовенства или папы. Сам факт торговли индульгенциями в таких объемах свидетельствовал о том, насколько благочестие смешалось с предрассудками, и послужил поводом для взрыва. В пятнадцатом и шестнадцатом веках было возведено множество новых церквей — сначала в стиле поздней готики, а позднее в духе Возрождения. Успех таких известных проповедников как Иоанн Капистрано (умер в 1456 г.) и Иоганн Гейлер фон Кайзерсберг (Kaisersberg) (умер в 1510 г.), увлекавших за собою десятки тысяч человек, свидетельствовал о чрезвычайно напряженной духовной атмосфере. Такая реакция народа говорила о стремлении к чистой проповеди и более внятному учению.

Ирония и одновременно опасность данной ситуации заключалась в том, что в этот период возросшего религиозного энтузиазма Церковь не смогла предложить настоящих лидеров или какое-то конструктивное применение для этой новой силы, а напротив, сама стала объектом критики и даже насмешек. По наблюдению Декана Инге, для религии нет ничего опаснее преуспеяния. На Никейском соборе в 325 году испанским епископам был сделан выговор за слишком мирской образ жизни и излишнюю заботу о материальном. В период расцвета Средневековья великий папа Иннокентий III призвал Четвертый Ватиканский Собор (1215 г.) произвести реформы. Ecclesia semper reformanda (Церковь должна постоянно меняться) — утверждение, применимое к человеческим организациям самого широкого спектра. В пятнадцатом веке часто был слышен сформулированный Вильямом Дюренским (William of Durand) призыв к «реформации в верхах и в приходах». Повсюду заметны были признаки недовольства и неприязни.
В период своего внешнего расцвета Церковь наиболее остро нуждалась в средствах для финансирования многочисленной бюрократии, сложных юридических структур, амбициозных строительств и дел. Считается, что Церковь завладела третью всей недвижимости в Европе посредством официальной аферы, названной «отчуждением в пользу Церкви» и проводимой во имя Божие, в то время как имуществом распоряжались служители Церкви. Широко известно, что две пятых доходов Германии утекало через церковные каналы в Рим. Великая изобретательность проявлялась в изыскании новых источников церковного дохода. Согласно каноническому постановлению, принятому в тринадцатом веке, если лицо, занимавшее церковный пост, умирало в Риме, его имущество и доходы переходили в ведение непосредственно папы (а не епископа, которому этот пост был подчинен). Резервирование или авансирование назначения на вакантную должность, а также взыскание анната, т.е. должностного дохода за первый год, увеличивало вероятность симонии, т.е. покупки церковных должностей. Очевидно также распространялась практика назначения родственников на церковные посты. При папе Льве X (1513—1521) количество приобретаемых церковных постов достигло наибольшего числа. Он применил фамильный талант Медичи для введения новых должностей ради финансовой выгоды. Был популярен акростих Radix Omnium Malorum Avaritia (сребролюбие есть корень всех зол) = ROMA. Конрад Петингер, аугсбургский городской секретарь, побывавший в Риме при папе Иннокентии VIII, описал в 1491 году шокирующую продажность христианской столицы:

«Я понял, что здесь продажны все с верху до низу. Высоко почитаются интриганство, лицемерие и лесть, религия извращена, пошлость и грубость на каждом шагу, праведность спит. Каждый раз глядя на разрушенные памятники древности, я сожалею о том, что этим великим городом правят чужеземцы, которые под видом благочестия вершат насилие и неслыханный произвол, ожидая за это похвалы вместо заслуженного осуждения. Когда я им возражаю, мне отвечают, что так предопределено судьбой!»[4]

Богатство чинов высшего духовенства резко контрастировало с положением большинства священников, особенно сельских, получавших жалкое содержание. Доходы от большинства приходов были столь малы, что священники либо сохраняли за собой по нескольку таких приходов, что являлось нарушением закона, либо влачили нищенское существование, уподобляясь монахам. Приписанные к монастырям приходские викарии имели невероятно малые доходы. Более половины викариев в Шотландии были нищими. Во Фландрии священникам платили так мало, что многим из них приходилось подрабатывать. Епископ Клермонский докладывал Трентскому Собору в 1546 году о том, что из восьмисот подотчетных ему приходов только шестьдесят имели постоянных приходских священников, а в остальных служили викарии, доход которых составлял всего десять-двенадцать гульденов в год.

Образование большинства священников было минимальным. Многие из них в качестве учеников поместных священников частично изучали латынь, основы катехизиса и литургического служения. Лишь немногим посчастливилось посещать до своего рукоположения кафедральную или монастырскую школу. Очень мало священников изучало теологию в университетах, хотя во второй половине пятнадцатого века их число возросло. В конце пятнадцатого столетия Феликс Фабер при написании своей Ульмской Хроники преувеличил, хотя и не очень сильно, что из тысячи священнослужителей едва ли одному доводилось видеть своими глазами университетский городок, а на обладателя богословской степени глазели как на чудо-ученого. Конечно же, этот выпад не вполне справедлив, ибо к концу Средневековья большинство поместных священников обычно проходило обучение в поместных школах, справлявшихся со своей задачей, хотя выпускать знатоков они конечно не могли. В некоторых землях епископы требовали от кандидатов в священники пройти обучение в земельных школах по подготовке профессионального духовенства. Социальное положение священников было ужасающе низким. Таким состоянием дел объясняется не только безнравственность духовенства накануне Реформации, но и тот факт, что в евангельское движение вошли тысячи церковных служителей.

Одним из наиболее губительных для духовной жизни Церкви нарушений было отсутствие действующего духовенства. Практика сохранения за собой нескольких приходов и должностей была распространена отчасти по причине денежных проблем, а отчасти из-за роскошного образа жизни высшего духовенства, многие представители которого в действительности были феодалами, обладавшими светской властью. Кардинал Уольси, сын мясника, дослужившийся до канцлера Генриха VIII, кроме того был архиепископом Йоркским, епископом Дюргамским и Винчестерским, представителем иноземных епископов Ворсестера, Сэлисбери и Лландаффа, а также аббатом Сент-Албанским. Будучи еще мальчиком, его внебрачный сын являлся архиепископом Уэльса, архидиаконом Йорка и Ричмонда, имея к тому же две должности пастора, шесть приходов и одну должность канцлера. Даже врач-гуманист Генриха VIII Томас Линакр был каноником трех соборов, пастором четырех приходов, а до рукоположения в священнослужители — регентом Йоркского собора. Государство употребляло церковный доход на политические и личные цели монарха, а Церковь, будучи хранительницей общественной морали, страдала от позора в ситуациях не всегда непосредственно церковного происхождения. Во Франции известен случай с Антуаном Дюпра, дипломатом, который, будучи пожалован титулом архиепископа Сенского, впервые оказался в тамошнем соборе лишь по случаю собственных похорон. В Италии кардинал Ипполито д’Эсте, являясь архиепископом Миланским на протяжении тридцати лет, так ни разу и не посетил этот важный центр. В Германии наиболее наглядным примером совмещения многих должностей был случай Альберта Бранденбургского, которого не удовлетворяла должность только архиепископа Магденбургского и епископа Гальберштадтского, к сему он приобрел себе еще и сан архиепископа Майнцского, ибо эта должность делала его одновременно избирателем императора и секретарем Священной Римской Империи. По словам проповедника Иоганна Гейлера фон Кайзерсберга, священники стали ловцами приходов, а не душ. Высшие церковные посты сулили большую выгоду, потому к ним стремилась аристократия. Многие предприимчивые молодые люди приобретали ученые степени в области духовного и светского права, готовясь к любой карьере. Социальные требования некоторых кафедральных каноников были столь жесткими, что по замечанию Эразма, сам Христос не смог бы стать членом канонического совета в Страсбурге.

В общем отношении к духовенству существовало поразительное разделение. Поздний схоласт Габриель Биль ставил священников выше Ангелов, потому что они отправляли Таинства при священнодействиях и могли позволить или помешать Богу воплотиться, на что Ангелы не были способны. Отец германских гуманистов Рудольф Агрикола в своем Увещевании низшему духовенству возносил хвалу великолепию, святости и славе священничества. Однако те же самые десятилетия характеризовались явным ростом безнравственности среди духовенства и повсеместным нарушением безбрачия. Отчеты визитаций шестнадцатого века свидетельствуют, что четверть духовенства в Голландии и треть всех католических священников в районе нижнего Рейна имели сожительниц. В сельских областях женщина считалась естественной и необходимой помощницей служащему священнику. Реформаторски настроенный епископ Констанции постановил, что дети священников не могут прислуживать при алтаре и прогуливаться со своими отцами. Епископ Христоф фон Стадион составил детальный отчет о падении нравов среди духовенства. Архиепископ Альбрехт Бранденбургский содержал публичный дом в Галле, пока его не разрушили протестанты. В 1539 году Лютер был вынужден обличать его в доставке любовницы в архиепископский дворец в ящике для реликвий. В общественном мнении утвердилось, что коррупция распространяется из Рима, развращая простых и бедных людей по всем сторонам Альп. «Чем ближе к Риму, тем хуже христиане», — гласила поговорка. Автор Корабля дураков Себастьян Брант, гуманист эпохи зрелого Средневековья, выразил это широко распространенное мнение в своем пророческом стихотворении:

Кажется мне и боюсь я,
Что кораблю Святого Петра
Тонуть уж приспела пора.

Средневековые религиозные основы добродетели, самоотречения и духовной ценности аскетической жизни оставались официальными идеалами общества вплоть до шестнадцатого века. Согласно этим представлениям, профессиональное духовенство (жившее в соответствии с regula или правилами монастырского устава) обладало подлинным благочестием, будучи связано тремя обетами: бедности, целомудрия и послушания. «Стать священником — высокая честь, — писал Тритемий, аббат Спотгеймский, — но стать монахом из любви к Богу — означает достичь большего совершенства». Однако тот же самый Тритемий, так высоко ценивший монашество, критиковал гордыню, властолюбие и коррумпированность орденов и их учреждений. Он критиковал аббатов, правивших обширными монастырскими владениями, как феодалы:

«Осмелимся ли поверить, дорогие братья, что Св. Бенедикт имел столь дорогих лошадей и мулов, каких мы ныне видим в аббатских владениях? Конечно же нет! И разве мы не читали про Св. Мартина, который ездил на простом ослике, используя в качестве вожжей веревку, а не на таком гордом скакуне, как главы наших орденов сегодня, повсюду мчащиеся на своих благородных лошадях, держа в руках уздечки, украшенные серебром и золотом! О суета сует, что же означает эта гордость?»[5]

Проповедники, подобные Иоганну Гейлеру фон Кайзербергу, критиковали плотской образ жизни и бездуховность монахов. «Монастырь состоит не из стен! — восклицал фон Кайзерберг. — Он должен находиться в сердце». Народный юмор часто обращался к теме монастырского разврата. «Мечтает о монастыре, потому что ищет любовника», — так звучала обычная шутка.

В особенности гуманисты нападали на нищенствующих монахов за их тиранию, которой боялся сам папа по причине их скрытности. За попрошайничество и разврат в народном искусстве их изображали в виде лис и волков с колпаками на головах. Споры об Иоганне Рейхлине ясно определили проблему в понимании гуманистов. Они видели в кёльнских доминиканцах вероломных реакционеров, стремившихся убить Рейхлина, который достиг столь многого в изучении иврита и в своих изысканиях. Явное отсутствие энтузиазма подточило основание аскетической системы Средневековья, это было вызвано разложением в самих монашеских орденах и уклонением от аскетического идеала как формы высочайшей добродетели и святости.

Однако репутация монашеских орденов, благодаря преувеличениям гуманистов, протестантов и позднее либеральных историков, была значительно хуже их реального состояния. В действительности ордены постоянно прилагали усилия в направлении фундаментальных реформ. Соблюдение внутренних правил у картезианцев было близко к идеальному. Бенедиктинцам принадлежал такой центр реформ как Мельк на Дунае. Доминиканцы начали свои реформаторские усилия в Италии при Каетане, генерале ордена. Во Франции среди францисканцев началось движение обсервантов (строгих), и в 1517 году папа Лев X разрешил создание двух независимых орденов: обсервантов, исповедовавших жесткое соблюдение правил Св. Франциска, и конвентуалов, следовавших переработанным правилам. Августинские отшельники организовали сеть общин обсервантов, основанных саксонцем Адреасом Пролесом, а после его смерти в 1503 году возглавленных Иоганном Штаупицем, духовником Лютера. Именно августинцами-обсервантами в 1510 году Лютер был послан в Рим в связи с дискуссией, возникшей в ордене. Простонародный орден братьев (и сестер) общей жизни, основанный Жераром Гроотом (умер в 1384 г.), образовал на протяжении пятнадцатого века множество общин по всей Северной Европе, от Утрехта и Девентера, до Рейна. Этот орден, имевший тесную связь с более мистическими августинцами, проявлял потрясающую активность, открывая прославившиеся средние школы, в которых преподавались «истинные» классики, содержа общежития для бедных студентов и обучая огромное число позднее прославившихся молодых людей, среди них Десидерий Эразм[6] и, очевидно, Мартин Лютер. Эти школы были весьма эффективны и обладали столь превосходной репутацией, что даже после церковного раскола Лютер и Меланхтон настаивали на их сохранении. Им даже позволялось действовать на таких протестантских территориях как Бранденбург. Недавние исследования показали, что нравы в английских монастырях были не столь испорчены, как считалось ранее, после их закрытия королем Генрихом VIII. То же справедливо в отношении монастырей на континенте. Тем не менее, факты свидетельствуют о том, что в Северной Европе монастырская система преимущественно исчерпала себя как активная религиозная сила. Когда началась Реформация, во многих городах, как это было в Нюрнберге и Аугсбурге, матери, ранее со слезами отдававшие своих незамужних дочерей в монастыри, нападали на те же заведения, чтобы вызволить их обратно. Едва ли случаен тот факт, что тысячи евангельских проповедников и учителей вышли из монастырей. Лютер был лишь первым из многих.

Церковь упустила последнюю серьезную возможность глубоких реформ, которые бы отвечали требованиям исправления и обновления, когда на первом заседании Пятого Римского собора (1512—1517) генерал августинского ордена Эгидио да Витербо, выдающийся платоник, призвал ко внутренним духовным реформам, которые бы отразились во внешних исправлениях. Его подход был близок по духу программе христиан-гуманистов, но Собор не смог принять это и другие требования реформ. Собор состоял в основном из итальянских прелатов, и потому был несколько лишен экуменического настроя, несмотря даже на присутствие епископа из Нового Света, из Санто Доминго. Собор провозгласил вечный мир между христианскими князьями и призвал к финансовому участию всех королевств и государств в походе против турок, даже разрешив в некоторых землях взимание налогов с духовенства. Но реакция последовала скептическая, примером чему стали венецианцы, заявившие, что папа Лев X употребит деньги на финансирование своей войны против Урбино, где он надеялся захватить территории для клана Медичи. На заключительном заседании, которое по иронии судьбы состоялось в год начала Реформации, Собор вновь утвердил буллу Unam Sanctam (1302 г.), в которой папа Бонифаций VIII заявил о своих претензиях на полноту духовной власти, а также провозгласил о реальности, хотя и косвенности своей власти над всеми правителями. Очевидно, что Церковь нуждалась в серьезном исправлении.

После всплеска Реформации честный голландский папа Адриан VI поручил Кьерегато, своему послу на Нюрнбергском сейме в 1522 и 1523 годах, публично провозгласить, что

«Бог попустил произойти этому несчастью в Своей Церкви по вине людей, а особенно грехов священников и прелатов. В Святом Писании открыто сказано, что корень зол народа в греховности религиозных вождей. Нам всем слишком хорошо известно, что даже вокруг святого престола многие годы происходили вещи, достойные порицания — извращения в духовных вопросах, нарушения заповедей, все шло к худшему! Потому нам не стоит удивляться, что болезнь перекинулась с главы на члены, с пап на подчиненных».[7]

Если неудовлетворительные решения Пятого Римского собора и его неспособность осуществить даже их были слишком неуместными и запоздалыми, то открытое признание папы Адриана было слишком серьезным и запоздалым, поскольку к 1523 году протестанты с легкостью использовали его слова для доказательства справедливости своих выступлений против Рима. Церковь вступила в Реформацию с ослабленным духовным авторитетом.

Почему Реформация началась в Германии?

Леопольд фон Ранке сформулировал постулат, гласящий, что церковная и политическая история неразрывно связаны между собою. В отношении Реформации этот трюизм даже более очевиден, чем обычно, потому что политические обстоятельства Германии во многих ключевых аспектах отличались от обстоятельств других территорий. Особые условия в Германии создали предпосылки, благоприятствовавшие успеху реформаторского движения. Естественно этими предпосылками не объясняются ни возникновение самой Реформации, ни ее религиозная сущность и теологическое содержание.

Священная Римская империя еще не достигла того упадка, к которому она пришла в семнадцатом веке, когда политический идеолог Самуэль Пуфендорф назвал ее призраком, но ее претензии на лидерство уже не имели под собой основания, а ее приверженцы вряд ли были способны к эффективным действиям. Само название Священная Римская империя стало широко употребляться только в двенадцатом веке, а тот факт, что юрисдикция Империи на самом деле ограничена германскими землями, был признан только когда ключевая фраза «германской нации» вошла в полуофициальное название во времена правления Императора Максимилиана I (1493—1519). Различные попытки реформировать Империю конституционным путем, например реформы ее секретаря архиепископа Бертольда фон Геннеберга, который надеялся превратить ее в конце пятнадцатого века в более эффективную политическую силу, терпели неудачу из-за личных интересов князей и бремени мертвых традиций. Фон Геннеберг ратовал за выборную исполнительную власть, эффективный высший императорский суд, общий императорский налог, способствовавшие централизации власти. Но князья не желали жертвовать даже частью своего суверенитета, и ни Максимилиану I, ни Карлу V не удалось провести через Рейхстаг хоть какие-то реформы. В 1519 году Майнцский курфюрст[8] отозвался об Империи, как о пышной аристократии, а о Рейхстаге, как о реально независимом органе.

Можно в определенной степени верно предположить, что последняя реальная возможность объединения Германии под эффективным императорским правлением была упущена во время возникшего в конце одиннадцатого—начале двенадцатого веков противостояния, когда в борьбе за «надлежащий мировой порядок» папа Григорий VII освободил своих феодальных вассалов от клятвы верности императору и предоставил князьям возможность реальной автономии. Как политическая сила, Империя пала задолго до Реформации. Лишено основания старое расхожее мнение, будто Лютеру удалось то, чего не сделал папа Иннокентий III и император Фридрих II — разделить Священную Римскую Империю и Римскую католическую церковь. Наиболее верным будет утверждение, что Реформация ускорила и без того далеко зашедший процесс распада. К концу восемнадцатого века стал до конца понятен причудливый вопрос Гёте в Фаусте: «Всей Римскою империей Священной мы долго устоим ли во вселенной?» Печальный конец настал в августе 1806 года, когда маленький корсиканский капрал решил ее участь, выступив в качестве императора Франции Наполеона.

На протяжении пятнадцатого и шестнадцатого веков Священная Римская империя германской нации двигалась в направлении, прямо противоположном западноевропейским процессам. В то время как Англия, Франция и Испания развивались в направлении национальной консолидации под сильной династической монархией, Империя переживала укрепление удельных княжеств, социальный хаос отмирающего феодализма и дальнейшее ослабление позиций императора. Общее положение династии Габсбургов не позволяло им концентрировать свои усилия на Священной Римской империи как таковой. Карл V стал испанским Карлосом I, но его родным языком оставался французский, будучи частью его бургундского наследия и воспитания. В результате его избрания императором в 1519 году, обеспеченного займами в доме банкиров Фуггеров[9] и подтасовкой голосов, ему досталось децентрализованное государство, в котором ни один из официальных рычагов власти не мог реально способствовать централизации. В вопросах доходов и военной силы он целиком зависел от своих фамильных земель. Рейхстаг, или Сейм, состоял из трех обычных сословий, в котором однако доминировало дворянство с уступающим ему по влиянию высшим духовенством и князьями-епископами с большими поместными владениями, тремя архиепископами — Майнцским, Трирским и Кёльнским. Города же практически не имели власти. В таких делах как война против турок император зависел от добровольных единовременных взносов, которые редко обращались из слов в деньги, когда наступал установленный срок.

Имперские города обладали такими же правами, что и удельные княжества. В ходе переписи 1521 года было зарегистрировано восемьдесят пять городов, шестьдесят пять из которых напрямую подчинялись императору. Управляемые городскими советами и мэрами, реально контролировавшими торговлю при незначительном влиянии со стороны малых гильдий, города имели значительную степень свободы и независимости. На протяжении пятнадцатого—начала шестнадцатого веков они весьма процветали, в особенности города, расположенные в южной части Германии и по берегам Рейна. В Аугсбурге, Нюрнберге, Констанце, Фрайберге, Страсбурге, Майнце и Эрфурте бурлила торговая жизнь. Это были настоящие ульи, куда, по наблюдению гуманиста Конрада Целтиса, германские купцы возвращались из Италии и с севера, чтобы копить свой мед. Но города не были объединены для защиты общих интересов и, вне зависимости от степени своего богатства, не обладали большой совместной политической силой.

В то время как возрастала роль князей и городов, рыцарство теряло свою военную ценность и приходило в упадок как пережиток феодализма. Часть дворянства адаптировалась в новом обществе, но многие промышляли разбоем, совершая набеги на купцов, города и монастыри, пока артиллерийский огонь не разносил их замки в щепки, либо их вешали или заточали в городские темницы. В одной из своих пьес Гёте увековечил такого барона-разбойника Гёца фон Берлихингена, человека с железной рукой, который наводил ужас на князей-епископов и купцов, пока не был схвачен как зачинщик бунта. Таких как он было множество. К этому бесполезному классу также принадлежал гуманист Ульрих фон Гуттен. Скорее всего резкость его выпадов против церковных устоев объясняется именно социальной принадлежностью.

Значительные территории Империи, особенно центральные и северные земли, оставались по экономической структуре и менталитету аграрными и феодальными. Крестьяне там имели меньше личной свободы, чем во многих регионах Франции и Англии, но все же теперь они пользовались большей независимостью, чем в прежние столетия. На их плечах по-прежнему лежали традиционные бремена: годовой налог, десятина, налог на смерть, ограничения на охоту и рыбную ловлю, ограничения на личные передвижения. Однако натуральные поборы все чаще сменялись денежными выплатами, и все больше крестьян превращалось из крепостных в арендаторов. Их имущественное положение было незавидным по сравнению с горожанами, но в целом они жили намного лучше, чем прежде. Парадоксально, что именно благополучие и увеличение личной свободы делали сохранявшиеся ограничения невыносимыми для них. Наибольшее недовольство проявляли крестьяне юго-восточных земель Рейна, положение которых было наилучшим в Империи. Именно в этих областях наиболее сильные позиции имел грозный Бундшух, тайное революционное общество крестьян. Растущие социальные трения превращали Империю в трутницу, готовую вспыхнуть от революционной искры.

По иронии судьбы, наибольшее недовольство различных социальных групп было направлено против Церкви. Князья, нуждавшиеся в больших доходах для содержания современного оружия, наемных войск, управленческого аппарата и роскошных нарядов, засматривались на имущество и доходы Церкви и завидовали переправляемому в Италию богатству. Города стремились лишить власти соседних феодалов, которыми часто были князья-епископы, являвшиеся в равной степени как феодалами, так и служителями церкви. Наряду с князьями, городские советы оспаривали юридические привилегии и свободы духовенства, которое подчинялось только церковной власти и могло разъезжать со своими саквояжами по всей Империи, вплоть до самого Рима. Рыцари держали зло на князей-епископов и засилье иноземцев. Ульрих фон Гуттен спрашивал: «Почему германское золото должно тратиться на строительство церквей в Риме, когда столько немецких церквей нуждается в ремонте?» Крестьяне ненавидели щегольские шелковые наряды прелатов. Действуя на церковных землях, аббаты и епископы становились ненавистными угнетателями, и церковь воспринималась как феодальный эксплуататор.

В Германии Римская церковь была гораздо меньше ограничена, чем в соседней Франции. Прагматическая санкция, принятая в 1438 году французским королем Карлом VII, наделила Галликанскую церковь многими привилегиями, среди которых было ограничение судебных обращений в Рим, уменьшение папского контроля над доходами и замена добровольных пожертвований официальными налогами. В 1516 году король Франциск I подписал с папой Львом X Болонский конкордат[10], сохранивший за французским королем право производить в своих землях назначения на вакансии епископов и аббатов, а папе предоставил право получать аннаты с доходов за первый год от этих должностей. Император не имел таких привилегий. Он не был в состоянии действовать подобно французскому королю, не говоря уже об английском Генрихе VIII, неограниченно властвовавшем на своем острове.

С другой стороны, за полтора столетия до Реформации новые силы в лице Империи, князей и городов устанавливали контроль над поместными церквями. Стремясь укрепить свою власть над землями, князья ввели, где это было возможно, новую редакцию римского права, устанавливавшую абсолютную власть государя, узаконенную еще при Юстиниане. Следует отметить возможность применения элементов римского права для обоснования ограничения власти князей, что и имело место в юридических трактатах шестнадцатого века. Но официально эти фрагменты употреблялись для укрепления власти князей. Канцлеры и секретари-гуманисты применяли римское право для укрепления прав князей за счет традиционных прав местных сословий, в противовес слабо разработанным сборникам основных законов, таким как Саксеншпигель, или саксонское народное право. Задолго до Реформации некоторые юристы региональных судов решили, что государь, подобно Pontifex maximus[11] древнего Рима, должен заниматься и религиозными вопросами. Таким образом древнегерманский Эйгенкирхе[12], подтвержденный и развитый законодательством Возрождения, сформировался в систему контроля князей над церквями на их территориях. Власть князей в церковной сфере была наиболее сильна в больших государствах: в Австрии, Баварии, Бранденбурге. В герцогской Саксонии оба архиепископа получали свои места от герцога Георга и платили ему вассальную подать. Когда лютеранство грозило проникнуть в герцогскую Саксонию, один из юристов Георга Мельхиор фон Аусса первым сформулировал принцип, сыгравший важную роль в последующие столетия: Cuius regio, eius religio — правитель устанавливает религию. В крошечных Юлихе и Клеве, герцоги как епископы имели право визитаций. В курфюршестве Саксония курфюрст Фридрих Мудрый производил церковные и университетские назначения. Хотя он редко видел Лютера, но, будучи достойным германским правителем, не потерпел гонений на своего профессора со стороны Рима на Вормском рейхстаге в 1521 году.

В имперских городах развивалась сходная модель светского контроля. Городские советы один за другим захватывали иерархическую прерогативу, покуда не получили полный контроль над церквями. Советы взяли на себя благотворительность, попечение о больных, приюты для престарелых, управление церквями и монастырями, регулирование этических вопросов, пресечение святотатств, злоупотреблений, религиозных извращений и суеверий. Образование также стало заботой светского правительства. Еще до Реформации города и князья основали в Германии от восемнадцати до двадцати университетов, включая Эрфуртский университет, основанный городом, и Виттенбергский университет, основанный Фридрихом Мудрым. Политический развал Империи вкупе с имущественным состоянием церкви сделали возможной Реформацию в германских землях.

Светский контроль открыл двери дальнейшим церковным извращениям, что, по иронии судьбы, резко усилило в эти десятилетия враждебность по отношению к Римской католической церкви. Эразм писал о ненависти германского народа к Риму, усиливавшейся культурным национализмом германских гуманистов. В заседаниях имперского Рейхстага звучали жалобы на эксплуатацию, несправедливые суды, безнравственность и другие нарушения. С 1415 по 1521 годы на заседаниях Рейхстага высказывалось недовольство германской нации Римской церковью. Протест становился громче и резче. Когда на Нюрнбергском сейме в 1522 году посол папы Кьерегато спросил, по какой причине к Лютеру не был применен Вормский эдикт 1521 года, ему ответили, указав на сотни жалоб в адрес церкви, по которым так ничего и не было предпринято. Годами спустя кардинал Контарини был вынужден указать папе Павлу III, что даже если бы все протестантские богословы, включая самого Лютера, примирились с церковью, то ситуация нисколько не изменилась бы, а противостояние усиливалось бы дальше.

Однако успех Реформации не был прямым и естественным следствием религиозной ситуации в германских землях начала шестнадцатого века. Скорее наоборот, Реформация явила поразительный парадокс — религиозный энтузиазм и богобоязненность в народе наиболее усилились, когда наступило полное разочарование в римской курии и возмущение против извращений разгорелось наиболее яростно. Философы и историки заметили этот феномен и отнесли его исключительно на счет некоторых национальных особенностей самих германцев. Немецкий философ Гегель приписал Реформацию «древней, вечно сохраняемой сущности германского народа». Швейцарский протестантский историк Мерль д’Аубинье писал об «исключительном характере германцев, который не был сломлен лжецивилизацией и потому имел особую предрасположенность к религиозным реформам».

Конечно же, не древнегерманский дух стал причиной религиозной активности. Жизнь большинства людей была тяжела. В результате плохого питания, частых эпидемий и феодальных войн продолжительность жизни немногим превышала сорок лет, и большинство мужчин этого возраста называло себя стариками. Более того, германцы жили прямо на пути ужасных турок, продвигавшихся вверх по Дунаю. Преобладала подавленность, очевидно лучше всего показанная на гравюре Альбрехта Дюрера с четырьмя всадниками Апокалипсиса или на его изображении рыцаря в доспехах в сопровождении смерти и диавола. Наиболее поразительной чертой германского народа в годы, предшествовавшие Реформации, была глубокая богобоязненность, забота о жизни вечной и ревностная преданность Церкви как хранительнице духовных сокровищ. Ереси действительно угасали и активизировалась церковная жизнь — от строительства новых часовен до издания большого количества религиозной литературы. Через распространение буклетов и трактатов новое дыхание обрел мистицизм. Драгоценность личной веры отражена Дюрером в Пьете, изображении Марии с безжизненным телом ее распятого Сына на коленях, ставшей одним из важнейших вкладов немцев в искусство позднего Средневековья. Сохранялась твердая приверженность исконному учению о спасении, и подлинная забота о восстановлении церкви в первоначальной чистоте была очевидна повсюду — как среди гуманистов, так и среди известных проповедников. Изенхеймский алтарь Матиса Грюневальда с изображением крестных страданий Христа является типичным выражением веры германцев в распятого Искупителя. В религиозной жизни Средневековья Германия была в некотором роде уникальна среди прочих крупных европейских стран.

Священнослужители как в Германии, так и в Италии не сумели отреагировать на возрождение веры. Они не только отставали от светских гуманистов в культурном отношении и по количеству людей, приверженных вере и благочестию, но продолжали использовать Церковь ради материальной наживы и достижения политических целей. Они применяли анафему и отлучение для давления на должников и достижения политических уступок, не осознавая греховности своих действий. Враждебность к Римской церкви, хлынувшая потоком, когда Мартин Лютер открыл ей шлюзы, в значительной степени сравнима с горечью разочарованного влюбленного.

Лютер, человек из народа

Мало кто сумел потрясти мир так, как это удалось Мартину Лютеру, вождю Реформации. В своем лице он соединил обе главные реформаторские тенденции, имевшие место в Германии: требование внешних реформ, которые покончили бы с нарушениями, и стремление к истинному духовному обновлению.

Будучи исключительно популярным в народе оратором и писателем, он стал выразителем его разочарования, нравственного возмущения и прямодушного недовольства римской курией, начиная с папы и заканчивая алчным духовенством и невежественным монашеством. Людей увлекали мощные выпады против жадных «тиранов». Его выступления гремели с революционной мощью, как и эти строки из его письма «Ко христианскому дворянству немецкой нации» 1520 года:
«Как дошли мы, немцы, до того, что вынуждены терпеть от папы этот разбой и разграбление нашего добра? Французское королевство оградило себя от этого. Почему же мы, немцы, позволяем себя так дурачить и дразнить?.. И мы еще удивляемся, что князья, дворянство, города, богоугодные заведения, страна и люди разоряются. Ведь нам скорее нужно изумляться тому, что у нас еще есть пропитание!»[13]

Народ не мог противиться голосу, столь созвучному его мыслям. Альфонсо Вальдес, секретарь императора Карла, докладывал, что большинство жителей Германии было озлоблено на папу римского. По его наблюдениям, народ не придавал большого значения эдиктам императора, при этом книги Лютера безнаказанно продавались на каждом углу, на каждом базаре.

Но еще важнее критических выступлений был евангельский порыв самого Лютера. Этот гений глубочайшей веры и богословской мудрости проник в сущность Евангелия глубже, чем, вероятно, кто-либо со времен Апостола Павла. Он как пророк достигал людских сердец, тосковавших по чистоте и духовному обновлению. Великий художник Альбрехт Дюрер писал Георгу Спалатину в январе-феврале 1520 года: «Если Бог поможет мне увидать доктора Мартина Лютера, я с усердием примусь за его портрет и запечатлею его на века как христианина, который освободил меня от великой суеты!»[14] А простой сапожник и нюрнбергский мейстерзингер Ганс Сакс обрел вдохновение и надежду благодаря Лютеру — «виттенбергскому соловью». Реформация была в пути, и никто не мог знать, куда она приведет западного человека.

________________________________________
[1] Очевидно, имеется в виду чума. — Прим. ред.
[2] АВСТРО-ТУРЕЦКИЕ ВОЙНЫ 16—18 вв. — главным образом за северную часть Балканского п-ова и территорию Венгерского королевства. Начались осадой турками Вены (1529). Общим итогом австро-турецких войн 1540—47, 1551—62, 1566—68, 1660—64 был раздел земель Венгерского королевства. Война 1683—99 окончилась поражением Османской империи, нанесенным антитурецкой коалицией (Австрия, Польша, Венеция, с 1686 и Россия), и ее крупными территориальными потерями в Европе (см. Карловицкий конгресс 1698—99). — Прим. ред.
[3] По церковному преданию, здесь был погребен апостол Иаков. — Прим. ред.
[4] Письмо к Валентину Эберу, 5 августа 1491 г. в Konrad Peutingers Briefwechsel, изд. Эрик Кёнинг (Мюнхен, 1923 г.), стр. 9.
[5] Цитата из Deutschland vor der Reformation: Eine Zeitenwende, Вилли Андреас, 5-ое издание (Штуттгарт, 1948 г.), стр. 126.
[6] Desiderius Erasmus — литературный псевдоним Эразма Роттердамского (настоящее имя — Гергард Прает). — Прим. ред.
[7] Карл Мирбт, Quellen zur Geschichte des Papsttums un des r?mischen Katholizismus, 4-ое изд. (Тюбинген, 1924 г.), стр. 261.
[8] Альберт Бранденбургский. — Теол. ред.
[9] Династия немецких банкиров, преобладавших в Европейской экономике в XIV—XV вв., имели большое влияние на политическую жизнь всей Европы. — Теол. ред.
[10] Подписанный в 1516 году Болонский конкордат с папой Львом X превратил короля в фактического хозяина Галликанской церкви. — Прим. ред.
[11] Pontifex maximus — великий понтифик, верховный жрец в античном Риме. — Прим. ред.
[12] Система патронажа феодалов над поместными церквями. — Теол. ред.
[13] Мартин Лютер. Избранные произведения. С.-Пб. 1994. С. 68. — Прим. ред.
[14] Эрвин Пановский, Жизнь и искусство Альбрехта Дюрера (Принстон, 1955), стр. 198.

{mospagebreak title=Глава 13. Евангельский прорыв Лютера}

Глава 13
Евангельский прорыв Лютера

18 апреля 1521 года около шести часов вечера императорский гонец ввел бледного и внутренне трепетавшего монаха августинца в наполненный людьми и освещенный факелами епископский зал, что по соседству с куполом построенного в романском стиле Вормского собора. Там Мартин Лютер предстал перед императором Карлом V, князьями и участниками сейма, кардиналами и сильными мира сего, чтобы дать отчет о чуждой им вере. Это судебное разбирательство едва ли претендовало на справедливость, и потому он должен был публично отречься или, по выражению Лютера, «отпеться», т.е. пропеть новую песнь. За день до того Лютера спросили, признает ли он себя автором разложенных перед ним книг и желает ли он отречься, опровергнув сказанное в них. Ко всеобщему изумлению, Лютер попросил двадцать четыре часа на обдумывание своего ответа. И вот время истекло. Снаружи гудела огромная толпа, а все собравшиеся внутри в напряжении ожидали его решения. Чистым звучным голосом десять минут говорил он по-немецки и по-латыни, признавая свои книги и заявляя о своей преданности Слову Божию. Когда представитель императора затем потребовал простого ответа, подтверждающего либо его отречение, либо упорство, Лютер сказал:

«Поскольку Ваше Императорское Величество и Ваши Княжеские Милости хотели услышать прямой ответ, то я дам его, не бодаясь и не огрызаясь. Если меня не переубедят посредством свидетельств Писания или посредством ясных доводов разума — ибо я не верю ни папе, ни Соборам, ведь известно, что они не раз заблуждались и противоречили самим себе, — то останусь я в подчинении у приводимых мною слов Писания, а душа моя останется в плену у Слова Божия. Я не могу и не хочу ни от чего отрекаться, потому что действовать вразрез с совестью небезопасно и неблагочестиво. Да поможет мне Господь. Аминь».

Это простое заявление изменило состояние христианского мира и ход человеческой истории. Католический историк лорд Эктон писал: «В Вормсе Лютер стал наиболее существенным и важным фактом нашей истории... Мы вынуждены признать тот факт, что, при всем своем рвении ко власти, он сделал для коренного изменения хода современной истории больше, чем любой другой отдельный человек».[1] Двадцатиоднолетнего Карла V не убедил этот саксонский монах. «Он не сделает из меня еретика!» — заявил он.

Лютер покинул зал под одобрительный ропот германских солдат и крики испанских кавалеров: «В огонь!» По свидетельству некоторых очевидцев, Лютер выходил из зала с поднятой над головой рукою, подобно победителю в состязании, и кричал: «Я сделал это!» Однако то, что он считал концом, было лишь началом.

Друзья убедили Лютера скрыться, памятуя об участи Яна Гуса в Констанце. 26 апреля он покинул Вормс через боковые ворота и был захвачен и спрятан рыцарями саксонского курфюрста Фридриха в Вартбургском замке. Император Карл повелел папскому легату Иерониму Алеандеру подготовить против Лютера, как упорного раскольника и явного еретика, знаменитый Вормский эдикт. Он был одобрен небольшой группой делегатов после официального роспуска сейма и подписан Карлом 26 мая — в дополнение к отлучению от церкви, анафеме и другим мерам со стороны светской власти, — и поставил Лютера вне закона, так что при желании его можно было арестовать. Но возможно ли было исполнить этот указ?

Путешествие Лютера из Виттенберга в Вормс превратилось в триумфальное шествие. Он оставил дом 2 апреля, а при въезде в Эрфурт его приветствовал старый друг Крот Рубиан, ректор университета, с большой делегацией профессоров и студентов, которые чествовали его как праведного судью, явившегося исправлять язвы общества. Несколько раз его уговаривали не ехать в Вормс. Народ показывал ему транспаранты с отрезвляющим напоминанием — портретом Савонаролы. В последнюю минуту сам курфюрст Фридрих убеждал его через канцлера Спалатина не ехать в Вормс, потому что он уже был приговорен. Но Лютер заявил, что поедет туда, даже если там бесов столько же, сколько черепицы на городских крышах. Процессия состояла из простой повозки с Лютером и несколькими спутниками, представителя императора Каспара Штурма в парадной форме и вооруженного отряда. Тысячи людей собрались, чтобы приветствовать того, кто стал их национальным героем. В отчетах, посланных Алеандером в Рим, приведено свидетельство, что три четверти простых людей поддерживали Лютера. Путешествие Лютера в Вормс было напряженным и опасным, но путь Лютера в Виттенберг, начатый им в юности, был еще труднее.

Религиозная реформа Лютера

Предки Лютера жили в Мёре, небольшой деревушке на западе Тюрингии, население которой состояло из пятидесяти семей. Несколькими столетиями раньше предки Мартина переехали в эту часть Саксонии из западной Германии и стали свободными крестьянами. Его прадеду Генриху принадлежал обширный участок земли с небольшим поместьем. Семья жила в хороших условиях, но по саксонскому обычаю землю унаследовал младший сын, а старший Ганс должен был пробиваться в жизни самостоятельно. Он переехал в Эйслебен, где 10 ноября 1483 года родился его второй сын Мартин. Ганс стал рудокопом и поднялся сначала до мастера, а потом до арендатора. В 1491 году, когда Мартину исполнилось всего восемь, Ганс занял денег и стал совладельцем медной шахты. Два десятилетия спустя он был совладельцем уже шести шахт и двух плавильных компаний. Он хорошо заботился о своей семье, в которой было восемь детей, и отправил Мартина в университет для получения высшего образования.

До четырнадцати лет Мартин посещал школу в Мансфельде, затем был послан на год в магдебургскую среднюю школу. С 1498 года он стал учеником аналогичной школы в Эйзенахе, где на протяжении трех лет учился у известного грамматика Требониуса. В 1501 году он поступил в Эрфуртский Университет и осенью 1502 года получил степень бакалавра, став тридцатым в классе из пятидесяти двух человек. 7 января 1505 года он вторым в классе из семнадцати студентов получил степень магистра. В качестве выпускного подарка отец послал ему дорогой Corpus iuris, так как он готовился к карьере юриста, — надежному пути к богатству и общественному признанию. 20 мая 1505 года Лютер поступил на юридический факультет. 16 июля у него состоялся прощальный ужин в компании университетских друзей. На следующий день он им заявил: «Сегодня вы видите меня в последний раз». Лютер продал все свои книги, оставив лишь по тому Вергилия и Плавта, и поступил в августинский монастырь. Почему он решился на такой шаг?

Лютер был типичным носителем средневековой богобоязненности, внушаемой страхом. В его доме поддерживалась суровая дисциплина, впрочем это было обычным явлением, а религиозное обучение в школах вовсе не выглядело радостным. Уверенность в спасении можно было получить только приняв начальный дар благодати, отрекшись от мирских искушений, преодолев плотские желания и нападки диавола, проявив максимальное усердие в соблюдении Божиих заповедей и предписаний Церкви и достигнув совершенной святости. Идеалом совершенной жизни был отшельнический и монашеский аскетизм, размышления и религиозные дела вдали от мира. Потому Лютер избрал общину строгих августинцев. Находясь там, он был примерным монахом, который, стремясь к уверенности в любви и прощении Господа, превосходил других братьев молитвою, постом и трудами.

Несомненно, за много месяцев до этого поступка произошли некоторые события, ускорившие принятие такого решения. Возвращаясь в Эрфурт после посещения семьи на Пасху, он случайно поранил артерию на ноге и едва не истек кровью до смерти. В Эрфурте случилась эпидемия, унесшая одного из однокашников Лютера. Непосредственно перед поступлением в монастырь Лютер еще раз побывал дома и попал в грозу. Когда молния повалила соседнее дерево, он поклялся Св. Анне, что станет монахом, если та сохранит ему жизнь. Но основной причиной стала длительная духовная борьба за определенность и твердость веры. «Монахом делают сомнения», — гласила старая средневековая пословица. В сентябре 1506 года его приняли в орден и поселили в неотопляемой келье двух с лишним метров ширины, неполных трех метров длины и окном с видом на место его предполагаемого будущего — могилы на монастырском кладбище.

В 1507 году Лютер по распоряжению генерального викария ордена был рукоположен в священники и 2 мая отслужил свою первую мессу, с трепетом держа в руках святые дары. Его отец приехал с двумя каретами друзей и провизии на традиционный обед и пожертвовал монастырю крупную сумму денег. Но в конце обеда, на правах хозяина, Ганс окончил свою речь упреком: «Но разве ты не читал: ‘‘Почитай отца твоего и мать твою?’’». Лютер позднее указывал, что это выражение родительского неодобрения породило в нем первые сомнения относительно избранного им пути.

В своих теологических изысканиях Лютер был склонен отстаивать главные религиозные постулаты, на которых была основана монашеская жизнь. Схоластическая теология преподавалась в Эрфурте согласно via moderna, или номиналистической системе. Хотя Лютер не изучал трудов самого Уильяма Оккама, он интенсивно штудировал одного из поздних теологов-оккамистов Габриеля Биля, особенно его толкование мессы. Биль и оккамисты с одной стороны подчеркивали могущество и верховенство воли Божией, а с другой — усилия самого человека в обретении спасения. Они указывали на ограниченность человеческого разума в исследовании великой тайны Божества и настаивали на авторитете Церкви в догматических вопросах. Бог не удерживает своей благодати от каждого, кто максимально использует заложенное в нем[2]. На таких условиях человек обретает награду, а начальный дар благодати наделяет его способностью вести святую жизнь. Святая жизнь и добрые дела являются достаточным условием для дарования человеку спасения. Видя, как Лютер безуспешно пытался обрести душевный покой посредством усерднейших монашеских дел и самоистязаний, его исповедник Иоганн фон Штаупиц убеждал его в тщетности попыток достижения совершенной Божией любви такими методами, уговаривая предать себя благодати и прощающей любви Божией.

Штаупиц увидел в Лютере молодого человека с блестящим интеллектом и религиозным рвением и порекомендовал его курфюрсту Фридриху для основанного в 1502 году нового Виттенбергского университета. Лютер прибыл туда в 1508 году как преподаватель философии и читал лекции по Аристотелевской этике. В 1509 году он получил степень бакалавра богословия и стал читать лекции по Сентенциям, схоластической догматике Петра Ломбардского. Затем он возвратился в Эрфурт и преподавал там с 1509 по 1511 год, а потом был вновь направлен в Виттенберг, где и оставался до конца своей жизни. Путешествие в Рим зимою 1510—1511 годов в качестве представителя строгих августинцев не произвело на него особого впечатления. Папа Юлиан II находился вдали от Рима, в одном из своих военных походов. Лютер посетил церкви и взошел на коленях по преторианской лестнице Пилата, чтобы получить индульгенцию для своего деда, но, согласно рассказу его сына много лет спустя, услышав на полпути голос: «Праведный верою жив будет», — встал и сошел вниз, что, конечно же, является вымыслом. Лютер покинул Рим таким же, как и был — убежденным папистом и послушным сыном Церкви.

В Виттенберге Лютер получил руководящие посты в ордене и университете. 19 октября 1512 года он получил докторскую степень и через несколько дней занял кафедру библеистики, дав обет всеми силами отстаивать и излагать Слово Божие. Вначале он читал лекции о Псалтири, а позднее, в 1515—1516 годах — о Послании Ап. Павла к Римлянам. В ходе экзегетических исследований с ним, очевидно, произошел евангельский прорыв. Он осознал всеобщность благодати Божией и полную достаточность Христова деяния. Поворотным пунктом стало изучение Рим. 1:17: «В нем открывается праведность Божия от веры в веру, как написано: праведный верою жив будет». Этот фрагмент он понял в свете Рим. 3:24: «Получая оправдание даром, по благодати Его, искуплением во Христе Иисусе». До того Лютер понимал «праведность Божию» как активную, воздающую, наказующую, неотвратимую праведность, которая требует от человека соблюдения всего Закона Божия. Теперь же он осознал «праведность Божию» (justitia) как пассивно вменяемую праведность, которую Бог дает человеку даром через Христа. «Я размышлял днями и ночами, — рассказывал он многие годы спустя, — пока не понял связь между Божией справедливостью и утверждением: ‘‘праведный верою жив будет’’. Тогда я осознал, что Божия справедливость и есть та праведность, которою по своей благодати и исключительной милости Бог оправдывает нас через веру. Я пережил мгновенное возрождение и вошел в широко распахнутые врата рая!» Лютер вышел из этого великого борения с закаленной верой и истинной любовью к Богу. Это учение о спасении только по благодати Божией, принимаемом верою и не зависящем от человеческих заслуг, стало критерием, который он применил ко всей религиозной практике и официальным учениям современной ему церкви, найдя их неполноценными. Он приобрел, по выражению лорда Эктона, «рычаг необычайной силы, которым перевернул мир». В своих экзегических лекциях о Послании к Галатам в 1516 и 1517 году и о Послании к Евреям в 1517 и 1518 году он преподавал теологию с новой ясностью и стал привлекать внимание студентов и коллег.

Его «теология креста и страданий» представляла собою не столько новую богословскую концепцию, сколько новый богословский образ мышления. В трактате De servo arbitrio (О рабстве воли) Лютер высмеял самого себя как провинциала, хотя, будучи обучен самому детальному катехизисному толкованию, на самом деле понимал глубочайшие теологические тонкости. Лютер был великим исследователем: не в смысле упражнения в исследовании ради исследования, но в смысле максимального применения своих дарований, тщательного изучения источников, применения новых гуманистических методов, практической филологии и владения языками — родным немецким, а также латынью, греческим и внушительным объемом еврейского. Руководимый удивительной тягой к конкретике, он рассматривал теологические вопросы напрямую, минуя абстрактные теоретические спекуляции. В нем, в его утверждении о необходимости внутреннего соответствия веры с жизнью, было нечто мистическое, однако сам он весьма критически относился к рассуждениям мистиков о божественной искре в человеке и об его способности подняться по небесной лестнице к единству с Богом. Многое он заимствовал из доктрин схоластической теологии, но выступал против утверждения схоластов о способности человека исполнить Закон Божий и даже против учения Фомы Аквинского о «вере, сформированной любовью», противопоставляя ей «веру, побуждающую к любви». В своем внимании к языкам и критическом подходе он многое заимствовал от Возрождения. Например в комментариях к Римлянам он на полпути переключился на текст Нового Завета в издании Эразма (1516 г.). Но при этом Лютер уловил в религиозной мысли гуманистов чрезмерный антропоцентризм и стоический морализм. Основами своей теологии он был обязан Августину и, конечно же, Павлу, но принимал их идеи творчески.

Лютеру было присуще скорее иудейское, чем эллинистическое отношение к Богу, усиленное годами экзегического изучения Ветхого Завета. Он был уверен, что метафизические рассуждения о Боге ведут лишь к формальному Его познанию, например, к законническому пониманию Бога. Такое мнение о Боге представляет Его неживым, пугалом для робких сердец. С Богом можно общаться, но познать Его невозможно. Божья воля является единственной свободной волей, которая самостоятельно правит всем без внешнего побуждения, логики или внешних законов. В 1520 году Лютер говорил о Боге, как об активной силе и вечном Творце. Бога отличают воля и действенность, Он познается по Его деяниям. В Комментариях к Бытию Лютер писал: «Бог — это неограниченная Личность». Всемогущество Божие не в том, что Он способен сделать все, что ни пожелает, а в том, что Он уже делает все то, что желает. Его сила проявляется непосредственно и реально присутствует во всем сущем. Мир является тем, чем является, согласно предначертанию воли Божией. Бог пожелал явить Себя в историческом Христе, который показан в Писании. Бог есть как сокровенный, так и явленный в истории всемогущий Господь. Его замыслы непознаваемы. Среди неверующих мира сего Он пребывает в молчании. Во Христе Бог становится явленным Господом, открываясь полным благодати и любви. Бог действует чаще сокровенным образом и посредством парадоксов, являя великие истины в уничиженном виде. Это можно сравнить с человеком, который приближается к нам в сгущающихся сумерках, останавливается и говорит с нами. В Своем Слове Он открывается как сияющий Бог любви, Который сожалеет о грехе и преодолевает его, ненавидит смерть и торжествует над нею, Своею благодатью отпавших людей преображает в уповающих и верующих. Он является прощающим Богом, благодатным и милостивым к людям.

Человек нуждается в Божией благодати, потому что без Божия прощения человек остается в состоянии греха. Лютер расширил представление о грехе, выйдя за пределы определения греха как нарушения конкретных Божиих заповедей. Грех — это внутреннее состояние плотского человека, пребывающего в неверии до тех пор, пока он не подвергнется воздействию Святого Духа, призывающего его к вере через Евангелие. Посему грех не является плотскими делами, враждебными по отношению к более тонкой духовной субстанции. Лютер рассматривал человека целиком, в единстве, а не разделенного дихотомичностью тела и души или трихотомичностью тела, души и духа. Он писал: «В своей простоте я не разделяю тело, душу и дух, а представляю Богу человека целиком». Человек целиком плотян, пока он живет без Бога, т.е. во вражде с Ним, — и духовен, когда любит Бога и доверяет Ему. Закон — это слово Суда Божия над человеком. Бог дал человеку заповеди, которые тот не исполняет, такие как: «Будьте совершенны»; «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим»; «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Евангелие — это Слово Божие в человеке, Христос в сердце человека, предлагающий прощение всем, кто его примет. В таком контексте благодать — это не духовная сила, переданная человеку, а благоволение, конкретное деяние, в котором Бог прощает конкретного человека в определенный момент времени. Вера в Бога — есть «жизнь сердечная», пробуждающая от равнодушия и побуждающая к изменению. Вера активна в любви и порождает добрые дела. Прощенный человек, оправданный в глазах Божиих, совершает добрые дела. На этой земле человек достигает совершенства только в уповании, а не явно.

В теологии Лютера поражают некоторые экзистенциальные мотивы. При том что он формально сохранял приверженность онтологии, его недоверие по отношению к метафизическим абстракциям и внимание к живости и непосредственности религиозного переживания свидетельствуют о новом прорыве в его учении. Он подчеркивал, что для веры самыми важными словами являются личные местоимения — «я», «ты» (мой брат), «он». Спасение зависит не от принадлежности к Церкви или интеллектуального согласия с ее учением, но приходит через открытую веру во Христа. «Каждый должен веровать сам за себя — так же, как умирает каждый только сам за себя», — писал он. Выбор «или-или» составляет суть теологии Лютера, что сближает ее с современной диалектической теологией и экзистенциализмом. Наконец, он смело принимал суровые жизненные реалии: безнравственность, непостоянство, иррациональность и саму смерть. Последовательное и рациональное латинское «следовательно» (ergo) схоластической теологии он заменил на парадоксальное немецкое «однако» (dennoch), ибо только вопреки всему человек может с помощью Святого Духа сказать: «Credo» — «Верую». Однажды Лютер сказал: «Царство Божие — это город, со всех сторон осаждаемый смертью. Каждый занимает на стене свое место обороны и не может занять место другого, но ничто не препятствует нам обращаться друг ко другу с ободрением». Евангельская проповедь Лютера оказала потрясающее воздействие на поколение, искавшее основы для веры. Он стал теологическим Коперником, на основании христологии доказавшим, что наш мир вращается вокруг Сына Божия.

Пожар вспыхнул из-за относительно небольшого вопроса: нападок Лютера на извращения при продаже индульгенций и оспаривания их правомочности. Практика выдачи индульгенций претерпела значительные изменения со времен ранней Церкви, когда община выдавала разрешение (indulgentia) на смягчение или замену епитимьи, наложенной на кающегося грешника, как свидетельство его раскаяния. Власть налагать частную епитимью вместо общины со временем взяли на себя священники, епископы и папы. Церковь присвоила себе власть налагать временное наказание за грех после прощения вины на основании искреннего покаяния и обращения ко Христу, Марии и святым. В 1457 году папа Каликст III постановил, что индульгенции способны облегчить страдания душ в чистилище. Папская булла Salvator noster от 1476 года распространила уменьшение времени наказания в чистилище на мертвых наравне с живыми. При введении индульгенций папы осторожно разделили вину и временное наказание, утверждая, что основанием для получения индульгенции должно быть сокрушенное сердце и устное исповедание. Однако на практике эти требования истолковывались лицеприятно, и зачастую продажа индульгенций превращалась в обычную розничную торговлю.

По иронии судьбы, один из крупнейших памятников христианства, собор Св. Петра в Риме, стал поводом и памятником раскола Церкви. Папа Юлий II издал в 1507 году полные индульгенции в целях сбора средств на строительство этого собора. В 1513 году папа Лев X возобновил эти индульгенции и сделал архиепископа Альбрехта Бранденбургского посредником в продаже архиепископства Магдебургского и Майнцского, обещая ему большие комиссионные в размере половины от всей выручки, чтобы возвратить Фуггерам долг суммой в 29.000 гульденов. Эти деньги были выплачены Фуггерами папе в качестве предоплаты Альберта за назначение его на должность архиепископа, когда он еще не достиг установленного возраста (на тот момент ему было двадцать три), платы за назначение его на несколько других должностей одновременно, выплаты аннатов и стоимости самого архиепископства. Самым успешным продавцом индульгенций был толстый доминиканец по имени Иоганн Тецель. Когда в 1517 году Тецель достиг границы Саксонского курфюршества и многие члены Виттенбергской общины толпились в очереди за индульгенциями, Лютер убеждал епископов вмешаться. Когда они ничего не предприняли, он подготовил Девяносто пять тезисов об индульгенциях и послал копии епископу Бранденбургскому и, по своей наивности, архиепископу Альбрехту Бранденбургскому. Как рассказывал много лет спустя Меланхтон, он вывесил тезисы в день всех Святых на северной двери замковой церкви, вызывая любого входящего на академический диспут. Лютер писал: «Наш Господь и Hаставник Иисус Христос, говоря: ‘‘Покайтесь...’’ [Мф. 4:17], заповедывал чтобы покаянием в действительности была вся жизнь верующих. Это слово [«покайтесь»] не может быть понято как относящееся лишь к таинству покаяния — т.е. к исповеди и к отпущению грехов, — совершаемому священнослужителем». Вызванная этим поступком буря больше всего удивила самого Лютера, потому что в считанные недели его тезисы разнеслись в самые отдаленные уголки Европы. Лютер помешал торговле индульгенциями и нечаянно начал Реформацию.

В действие пришла церковная машина, начиная с Тецеля, который угрожал сжечь еретика на костре в течение трех недель. Доминиканские собратья Тецеля проповедовали в церквях, что Лютер будет скоро сожжен. 3 февраля 1518 года доминиканцы из Германии официально донесли на него папе. В июле 1518 года доминиканец, магистр святого дворца (и теологический эксперт курии) Сильвестер Приэриас подготовил письмо, вызывающее Лютера в Рим. 25 августа 1518 года глава Августинского ордена в Германии получил распоряжение арестовать и заключить Лютера под стражу. Под давлением со стороны императора Максимилиана папа Лев X, первым желанием которого было отнестись к тезисам, как к безответственной выходке какого-то пьяного немца, который со временем протрезвится, уполномочил Каэтана, посланника папы на Аугсбургском сейме, арестовать Лютера. Он потребовал от Фридриха Мудрого сдать этого «сына нечестия» Каэтану, но Лютер, как житель Саксонии, обратился к Фридриху с просьбой о защите. Поскольку в то время папа Лев предпочитал Фридриха Карлу в качестве кандидата в императоры после смерти стареющего Максимилиана, он согласился просто на встречу Каэтана с Лютером в Аугсбурге, которая состоялась с 12 по 14 октября, но не поколебала Лютера. В декабре папский рыцарь Мильтиц прибыл с Золотой розой для Фридриха и буллой против Лютера. Золотая роза была предметом зависти и наградой, которую папа благословлял в Ленте в четвертое воскресенье и награждал ею только раз в году одного из христианских королей или князей. Но ухищрение папы не сработало. В ходе диспутов с профессором Ингольштадтского университета Иоганном Экком в Лейпциге, состоявшихся с 27 июня по 15 июля 1519 года, Лютер напомнил своим слушателям, что папы и соборы часто ошибались и противоречили друг другу. Готовясь к дискуссии, он усердно изучал каноническое право, церковную историю и отцов Церкви, еще больше утвердившись в том, что Церковь далеко отошла от своего раннего учения.

Теперь талант публициста в Лютере мог проявиться во всей полноте. Уже 14 февраля 1519 года базельский издатель Иоганн Фробен писал Лютеру:

«Мы отослали шестьсот экземпляров опубликованного мною сборника Ваших работ во Францию и Испанию. Они продаются в Париже, их читают и ценят в Сорбонне. Книготорговец Клавий из Павии взял внушительное количество для продажи в итальянских городах. Я выслал книги также в Англию и Брабант[3], и на моем складе осталось только десять экземпляров. Никогда прежде мне так не везло с книгоиздательством. Чем большего человек достиг, тем больше он думает о Вас!»[4]

Лютер оказался плодовитым автором: между 1516 и 1546 годами он написал более четырехсот трудов, в среднем — по одному менее чем за месяц. Карл и Алеандер не могли поверить, что Лютер самостоятельно написал все книги, выложенные перед ними на столе в Вормсе.

В творческом порыве, который не имел аналогов, Лютер написал в 1520 году три своих знаменитых труда. «Я рожаю, как только зачал!» — восклицал он. В его деятельности был момент, когда сразу три издательства занимались его трудами. Он отослал издателю первые страницы своего письма Ко христианскому дворянству германской нации, еще дописывая последние страницы. В нем он призвал императора и князей, как облеченных властью христиан, реформировать Церковь, поскольку духовенство оказалось неспособным к тому. Письмо, названное «сердечным воплем народа» и «звуком боевого горна», стало первым изданием Лютера после того, как он убедился в том, что римские бреши не подлежат ремонту. Он атаковал «три стены Рима», т.е. утверждения, что Рим не подвластен юрисдикции светской власти, что только папа компетентен толковать Писание, и что никто кроме папы не может созвать Собор. В труде О вавилонском пленении Церкви он обрушился на извращения в области Таинств, посредством которых, по его убеждению, «римская тирания» осуществляла свой контроль над всеми христианами. Он оспорил существование семи Таинств, признав учрежденными Христом только Крещение, Евхаристию и Исповедь, уделяя при этом большее внимание Вечере Господней. Первым пленением он назвал лишение мирян причастной чаши, вторым — учение о пресуществлении и третьим — понимание мессы как жертвы Богу, а не духовного приобщения ко Господу. Третий знаменитый трактат 1520 года Свобода христианина был по своей сути более назидательным и, согласно его собственному определению, описывал «всю христианскую жизнь в краткой форме». В нем Лютер описал освобождающее действие веры во Христа, веры, освобождающей человека от духовного рабства и побуждающей его к жизни любви и служения ближним. К этому примирительному по тону трактату прилагалось адресованное папе Льву X открытое письмо с уверениями в том, что целью Лютера была критика не самого Льва, а развращенности и лжеучений, окружающих папство.

Но Лев уже не был способен успокоиться, поскольку к тому времени дело зашло слишком далеко. 15 июня 1520 года Лев X опубликовал буллу Exsurge domine, в которой перечислялась сорок одна «ересь» из работ Лютера и давалось ему шестьдесят дней на то, чтобы, отрекшись, потребовать сожжения своих книг. Осенью папский легат Иероним Алеандер и Иоганн Экк инсценировали сожжение книг Лютера. В отместку 10 декабря 1520 года профессора и студенты Виттенбергского университета собрались за городскими воротами, чтобы устроить костер и сжечь некоторые схоластические труды и книги по каноническому праву. Дрожащий от нахлынувших чувств Лютер сделал шаг из толпы и кинул в пламя папскую буллу, тихо проговорив: «За то что ты ругаешься над истиной Божией, пусть сегодня Господь уничтожит тебя в этом огне». Лютер публично окончательно порвал с Римом. 3 января 1521 года папа издал буллу об отлучении Decet romanum pontificem, объявив Лютера еретиком вне закона. Теперь дело было за Карлом V, ставшим в 1519 году императором. Он должен был привести отлучение в действие посредством императорского указа, который означал для еретика смерть. 6 марта 1921 года Лютер был призван предстать перед императором и собранием рейхстага Священной Римской империи в Вормсе. Лютер приехал в Вормс и отстаивал там свою позицию.

На обратном пути из Вормса в Виттенберг Лютер заехал в Мёре, чтобы навестить свою бабушку и проповедовать там в церкви. Вечером 4 мая близ Альтенштейна отряд вооруженных всадников устроил засаду. Спутники Лютера убежали в заросли, а когда они вернулись, Лютера уже не было. Всадники полночи везли его окольными путями, к утру доставив в Вартбургский замок, неподалеку от Айзенаха. Курфюрст Фридрих приказал своим людям не говорить Лютеру, куда его привезли, чтобы перед рейхстагом он мог честно заявить, что не знал о своем местонахождении. Только капитану отряда и нескольким солдатам была известна личность пленника. Лютер скрывался в Вартбурге под именем рыцаря Георга, носил рыцарскую цепь и украшения, отпустил длинную бороду, волосы и посылал письма с такими загадочными адресами, как «Птичья область», «Воздушный край» и «Остров Патмос». Широко распространились слухи, будто Алеандер приказал его убить, будто его нашли мертвым в серебряной шахте, будто он сбежал к Сикингену. Но кое-кто подозревал курфюрста Фридриха в покровительстве ему.

Устраненный с общественной арены, Лютер не находил покоя на протяжении десяти месяцев своего пребывания в Вартбурге. После выпавших ему испытаний он страдал от сильнейшего нервного истощения и приступов несварения желудка. Там он написал несколько трактатов, из которых наиболее важным был посвященный его отцу труд О монашеских обетах. В нем Лютер утверждал, что безбрачие и монашеский аскетизм противоречат Писанию и менее полезны Богу и человеку, чем плодотворная жизнь в миру. Но величайшим достижением его вынужденного «безделья» был мастерский перевод Септуагинты (греческого перевода Ветхого Завета) на немецкий язык, которым он занимался с декабря по конец февраля 1522 года. Позже он и его университетский «синедрион» перевели Ветхий Завет с еврейского, полностью завершив работу в 1534 году. Это был лингвистический триумф, сильно повлиявший на религиозную жизнь, способствовавший формированию и развитию немецкого литературного языка и подтолкнувший к переводу Библии на другие языки, включая английский.

Общественные беспорядки и бунты

Тем временем дела в Виттенберге приобретали радикальный оборот. Монах августинец Габриель Цвиллинг (Gabriel Zwilling) и профессор университета Адреас Карлштадт выступили с резкой критикой мессы, безбрачия и изваяний, отстаивая Причастие в двух материальных элементах (когда верующие вкушают и хлеб, и вино). Карлштадт женился на дочери бедного дворянина, и многие монахи последовали его примеру, также взяв себе жен. Цвиллинг возглавил иконоборческое движение, выступая против алтарей, церковных изваяний и картин. 21 декабря в Виттенберг прибыли «пророки» из Цвиккау (Zwickau): неграмотный портной Николаc Шторх (Nicholas Storch), бывший виттенбергский студент Марк Штюбнер (Mark St?bner) и третий незнакомец. Эти харизматические спиритуалисты были последователями Томаса Мюнцера и претендовали на личные откровения, отвергали внешние Таинства и власть во всех ее формах, а также проповедовали коммунизм в отношении собственности и жен. Филипп Меланхтон, который на время отсутствия Лютера перенял руководство в Виттенберге, первоначально был к ним расположен доброжелательно, хотя и сдержанно. Лютер же отреагировал замечанием, что любое личное откровение недействительно, если не согласуется с Писанием, и съязвил: «Они проглотили Святого Духа с перьями и всеми потрохами».

1 февраля 1522 года в городе начались сильные беспорядки, и городской совет, не сумев с ними совладать, попросил Лютера вернуться. Лютер вернулся 6 марта и выступил с шестью проповедями на тему умеренности, необходимости любви в обращении с ближними и воздержания от того, что является соблазном для немощных, еще не обращенных братьев, поскольку к Виттенбергу приковано внимание всего мира. Страсти утихли, и начались постепенные перемены: отмена частной мессы, превращение публичной мессы в реформированную литургию, а осенью 1523 года была введена исправленная литургия под редакцией самого Лютера.

Беспорядки заразительны, и поскольку взаимная вражда была специфической болезнью рыцарского сословия, нетрудно было предвидеть Рыцарскую войну 1522—1523 годов. После того как рыцарство утратило свое социальное значение, этому бесполезному сословию оставалось три способа существования. Рыцари могли заняться сельским хозяйством или управлением поместий, как это практиковалось к востоку от Эльбы; они могли приспособиться к современной политической ситуации и пойти на службу к могущественным князьям в качестве чиновников, либо опуститься до промысла разбоем и грабежом. Маленький человек с большими идеями по имени Франц фон Зиккинген (Franz von Sickingen) избрал третий путь. При рождении сына в Эбернбургской (Ebernburg) крепости в 1481 году его отец прочел в гороскопе, что сын достигнет значительной власти, но кончит плохо. Франц был талантлив и скопил значительное богатство на разработке рудников в своих землях и грабеже купеческих обозов. Однажды он даже ссудил императору сумму в 50.000 гульденов. Франц поступил на службу к французскому королю, совершая с тысячью вооруженных людей карательные и грабительские рейды до самой Лотарингии и объявив войну городу Вормс. Однако сердцем он был на стороне германской империи и поддерживал Карла V, хотя разочаровался, когда Карлу не удалось привести Германию к новым завоеваниям. Пропагандист рыцарского дела Ульрих фон Гуттен писал: «Франц является человеком, которого у Германии уже давно не было!»[5] Зиккинген укрепил Эбернбург тридцатью шестью пушками, в числе которых было орудие весом в три с половиной тонны под названием Соловей.

27 августа 1522 года Франц объявил войну полуфеодальному архиепископу Трирскому. Эта война получила в истории ошибочное название Рыцарский бунт. Зиккинген объявил, что освободит людей от ига священников и доставит им евангельскую свободу. Лютеранство действительно глубоко проникло в рыцарское сословие, но мотивы Франца были столь же запутанны, как и его идеология, поскольку при отчуждении владений архиепископа он надеялся захватить земли для себя. Он напал на город 7 сентября, но после восьмидневной осады потерпел поражение. Затем трое князей объединили свои силы и 30 апреля 1523 года осадили Зиккингена в крепости Ландштул (Landstuhl). Франц был смертельно ранен снарядом и убит бревном, упавшим при разрушении артиллерийским огнем каменных стен. Позже Швабский союз южно-германских князей и городов выступил с войском под предводительством Георга Трухсесца фон Вальдбурга (Georg Truchsesz von Waldburg), который атаковал крепости Швабских и Франконийских рыцарей и за полтора месяца разрушил тридцать два замка.

Ульрих фон Гуттен первоначально принял дело Лютера за обычную грызню между монахами и усмехнулся: «Пожирай и будь пожран сам!» Но вскоре решил стать союзником Лютера против Рима, впрочем не слишком интересуясь его теологией. Обращаясь к Лютеру как к «своему дорогому брату», он писал ему: «Мне сказали, что тебя отлучили от церкви. Как ты велик, о Лютер, как ты велик, если это правда!» Он был готов выступить против «тирании священников» посредством пера и оружия. Начиная с 1520 года памфлеты с критикой римской иерархии текли из-под его пера непрерывным потоком. В своих Febris и Inspicientes он обрушивался на следователя и судью Лютера кардинала Каэтана. Комментируя Буллу Льва X против заблуждений Мартина Лютера, он нападал на папу как на антихриста. В его брошюре Булла обсуждались такие темы как булла Льва Великого, свобода Германии, Гуттен, Франц и другие германцы. В своих Monitor I и Praedones (Разбойники) он отождествлял христианскую свободу со свободой от Рима. Он перешел с латыни на простонародный язык и достигал масс при помощи огромного количества брошюр, написанных по-немецки. Но Лютер не мог согласиться с призывом Гуттена к оружию ради защиты Евангелия и отказался от его предложения укрыться под защитой Зиккингена. 16 января 1521 года Лютер писал своему другу Спалатину:

«Ты видишь, чего хочет Гуттен. Но я не желаю сражаться за Евангелие посредством насилия и убийств, о чем я ему много писал. Мир был сотворен силою Слова, Церковь была рождена силою Слова, и тем же Словом она будет восстановлена».

Гуттен был слишком болен, чтобы участвовать в походах Зиккингена и бежал в Швейцарию, но Эразм не предоставил ему убежища в Базеле. Наконец Цвингли дружелюбно принял его в Цюрихе, в окрестностях которого он умер в августе 1523 года еще молодым человеком.

Едва завершилась Рыцарская война, как начались еще более серьезные волнения, — череда крестьянских бунтов, терзавших южную и центральную Германию с мая 1524 по июль 1526 года. Астрологи предсказывали на 1524 и 1525 годы наводнение и страшные события. Половину Германии терзали банды бунтующих крестьян, численность которых в некоторых областях достигала двенадцати тысяч человек. На юге восстание проникло в Австрию, достигнув Зальцбурга и Штирии (Styria), крупных беспорядков избежала только Бавария. Увлеченные революционным духом, понимая христианскую свободу Лютера как социальную свободу и будучи подстрекаемы бродячими «пророками», крестьяне восставали под предводительством неспособных к военному делу людей против своих церковных и гражданских феодальных господ. Восстания имели спонтанный локальный характер и были лишены какого-либо общего руководства.

В Черном лесу поднял и возглавил крестьян солдат-агитатор по имени Ганс Мюллер фон Булгенбах (Hans Muller von Bulgenbach), к которому присоединился анабаптистский проповедник Балтасар Губмайер (Balthasar Hubmaier). В Швабии дубильщик из города Мемминген Себастьян Лоцер составил знаменитые Двенадцать тезисов, дающих ясное представление о том, чего именно требовали крестьяне, поскольку требовали они отнюдь не абстрактной свободы. Они желали восстановления общинных земель, отмены феодального суда и налога на наследство, упразднения «малой» десятины в виде скота, права избирать собственных пасторов, восстановления узурпированных дворянством прав на охоту, рыболовство и использование леса, замораживания растущих цен на аренду и услуги и восстановления в судопроизводстве старых добрых законов вместо римских. Требования были достаточно умеренными, но каждый новый бунт сопровождался обычными для беспорядков крайностями: пожарами, мародерством, линчеваниями, убийствами, а в Вейнсберге (Weinsberg) перебили всех защитников замка после их капитуляции. Граф Гельфенштейн (of Helfenstein) был насквозь проткнут копьем на глазах жены и ребенка. Швабский союз выступил против них под предводительством ветерана Рыцарской войны Георгa Трухцесца фон Вальдбургa, который перебил и пленил тысячи при Лейпгейме (Leipheim), что к востоку от Ульма. Он встретился с большим крестьянским войском в Вейнгартене (Weingarten) и убедил их подписать договор, после чего они рассеялись и утратили способность к дальнейшим переговорам. Во Франконии крестьяне, возглавляемые трактирщиком, наняли рыцаря Гёца фон Берлихингена (Goetz von Berlichingen) для походов на Бамберг и Майнц. Им даже удалось заставить архиепископа Майнцского принять требования Двенадцати тезисов.

В Тюрингии крестьяне восстали и разграбили Эрфурт. Только в центральной Германии восставшими было разрушено более сорока монастырей и замков. Наибольшие бесчинства совершались крестьянами под предводительством фанатичного спиритуалиста Томаса Мюнцера, избравшего своим центром Мюльхаузен. Это же восстание и подавили наиболее жестоким образом. Мюнцер был скорее апокалиптическим религиозным экстремистом, чем социальным революционером. Он проповедовал скорое пришествие Царства Божия, в котором все будут равны и собственность станет общей. Он подстрекал народ убивать правителей и разрушать их замки. Свою Лигу избранных он призывал к истреблению необращенных. «Не внимайте стонам нечестивых! Вперед, пока горит огонь! Да не высохнет кровь на ваших мечах!» — поучал он в 1524 году. На своем знамени он изобразил радугу как напоминание о завете Бога с человеком. Возбужденные крестьяне шли в бой с пением: «Приди, Дух Святой, Господь и Бог!» 15 мая 1525 года их атаковали герцог Георг Саксонский и граф Филипп Эйзенах (of Eisenach). В одной из ужаснейших боен той войны княжеские войска перебили несколько тысяч крестьян и сотни взяли в плен, позволив бежать лишь некоторым. Так, на эсхатологической ноте Армагеддона окончился один из наиболее кровавых и драматических эпизодов крестьянских волнений.

Эти крестьянские восстания по своей схеме совпадали с бунтами позднего Средневековья. Они прокатились волной по Фландрии, Франции, Англии и Богемии, а в Германии перед крупнейшим восстанием 1525 года их случилось, по меньшей мере, двенадцать. Подобно ситуации четырнадцатого века, положение крестьян стало лучше, чем ранее. Улучшение породило мечтания о еще больших благах и ненависть к князьям, городам и епископам, постоянно богатеющим и укрепляющим свою власть. Сокрушительное поражение рыцарей в юго-восточной Германии, этих бандитов, устрашавших и эксплуатировавших крестьян на протяжении веков, освободило крестьянство от одного вида врагов, хотя остатки рыцарства, включая брата Гуттена и сына Зиккингена, в составе армии теперь сражались против них. Наибольшей плотностью населения отличался горный юго-запад Швабии, который на протяжении столетий был источником германской эмиграции. Там и возникло единственное хорошо организованное крестьянское движение под предводительством талантливого Йосса Фритца (Joss Fritz), названное в честь крестьянской обуви Бундшух. Фриц был способным пропагандистом, а не военным тактиком, но впрочем, всегда избегал плена. Провозглашение Лютером евангельской свободы привело к революционному смешению экономических и религиозных идей. В ночь между его появлениями перед Вормским рейхстагом на стенах появился знак Бундшух. Лютер с самого начала выступал против применения силы и насилия для защиты человека или его теологических воззрений. Он выступал против тирании светских и церковных правителей, но предупреждал против народного террора. Однажды он похвалился: «Если бы я хотел беды, то мог бы погрузить Германию в великое кровопролитие. Да, в Вормсе я мог бы начать такую заварушку, что даже император был бы в опасности. Но чем бы это было? Игрою в революцию. Я не предпринял ничего. Я все оставил Слову!» Еще скрываясь в Вартбургском замке, он ощущал опасную напряженность обстановки и написал Открытое увещевание ко всем христианам воздерживаться от смуты и мятежа.

Его отношение к вооруженному восстанию было широко известно, о чем свидетельствует знаменитый трактат 1521 года швейцарского гуманиста Вадиана (Vadian) под названием Карштханс (Ганс Мотыжник; французских крестьян высокомерно называли Жаками, а германских — Гансами). В этом трактате Меркурий, францисканский монах Мюрнер и Карштханс обсуждают Лейпцигскую дискуссию. Мюрнер покидает сцену, когда объявляется о появлении Лютера. Лютер жалуется на гонения, а Карштханс обещает крестьянам защиту. Но Лютер осуждает «войну и убийства» и удаляется. Лютер так и не отказался от своего убеждения, что только законная власть имеет право использовать меч. Через месяц после возникновения крестьянского движения он написал Увещевание к миролюбию в ответ на Двенадцать тезисов швабских крестьян (An Exhortation to Peace in Reply to the Twelve Articles of the Swabian Peasants) (апрель 1525 года), в котором, обращаясь к обеим сторонам, он смело критикует князей и епископов, тирании которых обещает печальный конец Слово Божие и вся история, и предупреждает крестьян о том, что Слово Божие и весь опыт говорит об еще худших последствиях бунта и анархии, цитируя предостережение Христа: «Все, взявшие меч, мечом погибнут». Рискуя собственной жизнью, Лютер лично посетил эпицентр вражды в Тюрингии, чтобы выступить в роли посредника между крестьянами и курфюрстом Фридрихом, который был готов к уступкам, но его проповедь оказалась тщетна. Услышав возмутительные и очевидно преувеличенные известия о грабежах и убийствах, совершаемых толпой, и наблюдая, как крестьяне следуют за Мюнцером в бой, он написал свой жесткий памфлет Против грабящих и убивающих крестьянских банд (Against Robbing and Murderous Peasant Bands) (май 1525 года), в котором убеждал, что крестьяне должны быть остановлены и подавлены. По прошествии кризиса он писал письма и памфлеты, призывавшие к милосердию и умеренности в отношении крестьян и выражавшие сожаление о грубости его прежних выражений.

Крестьянские восстания едва ли могли рассчитывать на успешный исход по причине случайности своего характера, недостаточной организованности, слабости военного руководства и скоротечности. Реальное положение крестьян мало изменилось. Наложенные на них штрафы были постепенно снижены или вовсе не взысканы. Даже разоружение крестьян не везде производилось. Большинство дворян понимали, что уступки крестьянам им самим принесут экономическую выгоду. Крестьяне приняли евангелическую веру Лютера только после поражения восстаний, когда евангелические проповедники смогли занять кафедры в деревенских приходах и начали постепенно евангелизировать деревенский люд. По всей видимости, они осознавали неизменность позиции Лютера, и немногие обвиняли его в предательстве дела, за которое он, в действительности, никогда не выступал. После 1525 года Реформация продолжала с прежней скоростью распространяться в новых областях Германии как спонтанное народное движение. С другой стороны, подавление еще одного крупного общественного класса, игравшего роль политического противовеса, послужило быстрому укреплению княжеского абсолютизма. Было принято считать, что крестьянские восстания встревожили правителей, которые были поражены влиянием лютеранства на широкие массы и решили вернуться в католицизм. Однако несостоятельность этого мнения очевидна, поскольку евангелическая церковь продолжала распространяться в новых землях и странах.

Реформация на Аугсбургском рейхстаге 1530 года

Редко когда в истории возникало такое взаимопонимание и взаимодействие между университетом и широкими народными массами, как между молодым и сильным Виттенбергским университетом и германцами. Сердцем Реформации был образовательный центр, а ее вождем — профессор теологии, вышедший из народа. «Миром должны править учителя, мудрецы и писатели», — возвышенно заявил Лютер в одной из своих Застольных бесед: «Если Бог в Своем гневе убрал бы из этого мира всех образованных людей, то люди стали бы животными и дикими зверьми. Тогда не было бы ни мудрости, ни религии, ни закона, но царили бы лишь грабеж, воровство, убийство, блуд и всякого рода зло!» Лютер был профессором до мозга кости, дважды в неделю читая лекции студентам теологии, прибывшим со всех уголков Германии для обучения или переучивания. Один из них оставил нам следующее описание профессора-экзегета Лютера:

«Это был человек среднего роста, обладавший голосом, который сочетал резкость и мягкость: мягкая интонация и резкое произношение слогов, слов и предложений. [Типичный саксонец!] Он говорил не слишком быстро и не слишком медленно, но равномерно, без пауз и очень ясно, в таком естественном порядке, что каждая новая часть лекции гармонично вытекала из предыдущей. Он излагал каждую часть, используя не словесные хитросплетения, а отдельные слова слагал в предложения так, чтобы излагаемый материал возникал и проистекал из самого текста... Таким образом, он извлекал тему из пособия, которое сам подготовил, чтобы материал лекции, выводы, отступления, мораль и антитеза были всегда под рукою. Благодаря этому лекции всегда были свободны от всего второстепенного и постороннего. И еще, о самом духе этого человека: даже когда в аудитории присутствовали его злейшие враги, то на основании услышанного они признавали, что наблюдали не человека, но духа, поскольку невозможно преподавать столь изумительные вещи самому, но только под влиянием некого доброго или злого духа».[6]

Лютер был польщен и несколько удивлен, что не только студенты, но и весь мир прислушивается к его словам. Гуманист Иреник (Irenicus) писал в 1518 году: «Мы хотели бы назвать Лютера вождем всех германцев из уважения к превосходной эрудиции, которой обладает этот выдающийся человек».

Лютер произвел реформу гуманитарной программы университета, отдавая предпочтение гуманитарным дисциплинам, языкам, риторике и истории вместо традиционной диалектики и схоластических рассуждений. Кроме того, он реформировал теологическую программу, оспорив изречение Фомы Аквинского, что без Аристотеля невозможно стать теологом. В 1517 году он писал в письме Матфею Лангу: «К нашей теологии и Св. Августину приходит успех... Аристотель мало-помалу уступает». Студентов и молодых преподавателей университета будоражили его идеи образовательной реформы и евангелической теологии, в то время как большинство его старших коллег выступали и против первого, и против второго. Реформация была молодежным движением, поскольку в возрасте тридцати четырех Лютер имел последователей в Виттенберге, других университетах и среди гуманистов в лице молодых людей тридцати лет и младше. И наоборот, абсолютному большинству его оппонентов, кроме доктора Экка, было за пятьдесят. Весьма радикальный трактат О вавилонском пленении Церкви оттолкнул некоторых пожилых и привлек молодых гуманистов. Многие студенты обменяли свое юридическое призвание на теологию, в новое служение устремился целый поток молодых монахов и священников. Лютер активно участвовал в организации церковной жизни всякий раз, когда местные власти обращались к нему с просьбой о помощи. Он рекомендовал студентов в пасторат и школы, вел обширнейшую переписку, общий объем которой составил более четырех тысяч писем.

Молодой соратник Лютера и внучатый племянник Рейхлина Филипп Меланхтон (1497—1560) уже пользовался славой развитого молодого гуманиста, когда в 1518 году появился в Виттенберге как профессор классической литературы. Его вводная лекция «Об улучшении образования молодежи» призывала к восстановлению источников классической литературы, древних языков и христианского благочестия. Меланхтон обладал стройным телосложением и был человеком книжного, профессорского склада. Урбан Балдуин заметил в своем письме, адресованном другу: «Я видел Меланхтона танцующим с женою декана, и это было замечательное зрелище!» Меланхтон читал лекции по греческой, латинской классике и Писанию. Однажды он прочел лекцию аудитории численностью более девятисот студентов. Лютер, будучи старше его на четырнадцать лет, считал его величайшим теологом всех времен и заявил, что его Loci или Основы христианского учения должны почитаться после Библии. Он обладал ясным систематическим мышлением и являлся основным автором Аугсбургского вероисповедания и многих других трудов, посвященных систематике, риторике и исповеданию. После смерти Лютера он стал общепризнанным главой движения, действуя в примирительном гуманистическом духе и добиваясь уступок, содействующих единству Церкви.

Разрыв между Лютером и Эразмом в 1524—1525 году был особенно болезненным для Меланхтона, столь страстно восхищавшегося королем гуманистов и поддерживавшего с ним переписку даже после серьезной ссоры. Старшие гуманисты вначале отнеслись к Лютеру благосклонно, воспринимая его как критика и обновителя теологии, согласного с их программой. Рейхлин восклицал: «Слава Богу, что теперь у монахов есть еще кто-то, который задаст им больше работы, чем я». В 1519 году Георг Спалатин писал Мутиану (Mutian):

«Я писал тебе о вашем августинце, докторе Мартине Лютере, к которому, как мне известно, ты слишком расположен, чтобы желать ему зла. Это такой христианин, который действительно скорее пострадает от людей, чем отречется от Христа, Его истин и учения. Слава Богу, что вместе с подлинным и святым богословием оживают самые благородные дисциплины. Можно надеяться, что вскоре будут совершенно очищены все изящные искусства и наука».[7]

Лютер осознавал совершенно ясно, что гуманитарные знания лишены искупительной силы, хотя и являются цветом человеческого творчества и культуры. Он писал: «Человеческая мудрость и свободные искусства истинно являются благородными дарами Божиими... Однако они никогда не объяснят нам подробно, что есть грех и праведность в глазах Божиих, как мы можем освободиться от своих грехов, стать благочестивыми и праведными перед Богом и перейти от смерти к жизни». Лютер ощущал ослабление религиозной активности среди гуманистов уже в марте 1517 года, когда писал: «Гуманисты находят больше пользы в Эразме, чем в божественном». Эразм признавал собственную слабость, объясняя, что Бог не всем дал силу стать мучениками, но также добавлял, что христианство имеет много мучеников и мало мыслителей. Более того, они обладали разными темпераментами. Цвингли проницательно сравнил Лютера с молодым героем Аяксом, а Эразма с хитрым Одиссеем. Поэт Эобан Гесс (Eobanus Hessus) заметил, что Эразм обозначил, что следовало сделать, а Лютер взял нож и отсек больное.

Когда они сошлись в схватке, это была борьба гигантов. Лютер поздравил Эразма с тем, что тот избежал второстепенных вопросов и целится прямо в сердце. Эразм желал уклониться бы от спора, как во время полемики с Рейхлином, и попал под перекрестный огонь. Когда же наконец его вынудили писать против Лютера, он утверждал, что человек отчасти свободен в своей воле, и сознательные поступки нравственного характера ценны для Бога, заповеди добродетели были бы лишены смысла, если бы человек не мог поступать так, как требует Бог. Для Эразма путь в Божие присутствие сочетал благодать и добродетель, посредством которой человек может взобраться «вверх от плоти к духу, от видимого к невидимому, от буквы к тайне, от разумного к понятному, от сложного к простому, как по ступеням лестницы Иакова» (Enchiridion). Эразм сделал несколько опасных допущений, заявив, например, что остался бы скептиком, если Церковь не утвердила некоторые положения веры догматами. На это Лютер ответил в своем De servo arbitrio («О рабстве воли»): «Святой Дух — не скептик!» Лютер следовал Павлу, подчеркивая Божию инициативу в спасении человека. Божия благодать — это благоволение, в котором всегда присутствует Сам Податель благодати. Благодать является Божественным деянием полного, свободного и окончательного прощения, оправдывающим человека, а не всего лишь некой духовной субстанцией, соприкасающейся и соединяющейся с естественной свободной волей человека. Человек не может уверовать во Христа при помощи своего разума или силы. Таким образом, полемика заключалась не в обсуждении свободы воли и детерминизма в земной жизни человека. Подобно Эразму, Лютер верил, что человеческий разум является величайшим Божиим творением, и человек достаточно свободен решать земные вещи. Однако он не верил, что человек может исполнить Божий Закон без помощи извне и возлюбить Бога превыше всего на свете и ближнего своего как самого себя, несмотря на то, что Бог это заповедал. Он не верил, что человек может придти к вере во Христа, не будучи просвещенным Святым Духом, что принципиально противоречит разуму. В духовных вопросах свободой обладает только воля возрожденного человека. Это великое разногласие обозначило разделение между старыми гуманистами и реформаторами. С того момента Лютер публично игнорировал Эразма, хотя продолжал читать его работы. По иронии, многие католические современники Эразма считали, что он отстаивает свои собственные позиции, а не учение Церкви. Его старый друг Алеандер однажды прокомментировал, что Эразм принес Церкви больше вреда, чем Лютер вообще был способен.
Лютер имел такое лидирующее положение в своем поколении, какое было у немногих кроме него, но при этом он отличался непритворной естественностью. Он был прям, искренен и открыто для всех выражал свои глубочайшие чувства.

Лютер женился в тот же год, когда написал О рабстве воли (1525). Для самого Лютера женитьба оказалась неожиданностью. Он долго отвергал мысль о браке, хотя другим активно рекомендовал его как прекрасное состояние. Лютер опасался, что противники могли оклеветать его реформаторские мотивы, если он женится. 6 августа 1521 года он писал Спалатину: «Они никогда не заставят меня жениться». В 1524 году он держался прежнего мнения, хотя несколько его духовных соратников женились. Сам он жил в Виттенбергском Черном монастыре вместе с единственным уцелевшим монахом, настоятелем, — в подлинно холостяцкой манере: постель менялась не чаще чем раз в два года, отсутствие режима, плохое питание. К весне 1525 года его мнение стало меняться. Затем его друг Венцеслас Линк (Wenceslas Linck) получил от него письмо: «Неожиданно, среди занятий совершенно другими делами, Господь вверг меня в брак». Возможно, это произошло неожиданно, но очевидно, что «другие дела» не вытеснили эту мысль из его разума полностью, потому что другому своему другу он писал: «Если смогу себе позволить, то возьму Кати в жены, чтобы досадить дьяволу перед своей смертью. Я верю, что им не удастся лишить меня радости и отваги!» Катарина фон Бор была одной из девяти монашек, бежавших из Мариентронского (of Marienthron) монастыря под влиянием трудов Лютера и прибывших в Виттенберг в поисках убежища. Она обладала живым характером и в некоторой степени аристократическими манерами. Свадьба состоялась вечером 13 июня 1525 года в Черном монастыре. Невесте двадцать шесть, а жениху сорок два года. Много лет спустя Лютер пошутил в одной из Застольных бесед: «Слава Богу, что со мной обошлось благополучно, ведь у меня благочестивая, верная жена, с которой мужчина может безопасно успокоить свое сердце».

Мартин и Кати Лютер родили шестерых детей за два десятилетия своей супружеской жизни, и Лютер провел много счастливых часов в семейном кругу. Он любил музыку, играл на лютне и флейте, руководил распеванием песен фламандских и германских авторов, а иногда и своих собственных. Лютер составил книгу для семейного назидания (Hauspostille)[i.bo.1], а также Малый катехизис и Большой катехизис (1529) для наставления детей и церковного применения, писал гимны для общецерковного поклонения. Наиболее известной стала «песня марш» Реформации — «Опора наша — вечный Бог». Дом был всегда полон бедных студентов, друзей и посетителей со всех уголков Европы, и потому только мудрое хозяйствование Кати хранило семью от разорения. Лютер также познал и отцовское горе при смерти ребенка. Его дочь Елизавета умерла младенцем, а когда на отцовских руках отошла тринадцатилетняя Магдалена, он отвернулся в сторону, чтобы скрыть слезы, и сказал: «Живем или умираем, — всегда Господни». Его вера прошла проверку испытаниями.

Древние спартанцы говорили о Филиппе Македонском после падения Фив: «Разрушить город он способен, но построить новый — уже выше его сил». Строительство реформированной церкви по принципам евангелического церковного порядка поглощало много сил Лютера в последние десятилетия его жизни. Он составил новый порядок служения на немецком языке (1526) для церкви в Виттенберге, сохранивший традиционное участие хора в поклонении. Центральное место в богослужении уделялось проповеди на родном языке с последующим Причастием в обоих видах. Крещение сохранялось как еще одно Таинство Христово, посредством которого младенцы возрождаются и прививаются к Церкви. Ради восстановления новозаветного образца церковной жизни Лютер применял в разумных пределах идею священства всех верующих. Членам церкви было предоставлено производить суд в вопросах учения, призывать пасторов и учителей, распоряжаться деньгами, заботиться о нуждающихся и отправлять «служение ключей», т.е. увещевание и отлучение. Община назначала пастора и доверяла ему право проповедовать и преподавать Таинства.

Практически этот идеал удалось реализовать лишь отчасти, поскольку традиционный контроль над материальным имуществом и внешними делами церкви со стороны князей и городских советов настолько глубоко укоренился, что во многих землях Лютер был вынужден зависеть от них в вопросах организации и церковного руководства. Однако он не мирился с подобной практикой и обращался к ним как к «христианам, наделенным властью» и «временным епископам», пока не были готовы образованные люди, перенявшие контроль и руководство в качестве евангелических епископов, свободных от светского контроля. В Саксонии курфюрст Фридрих назначил контрольную комиссию в составе двух советников курфюрста и двух теологов — Лютера и Юстуса Йонаса для надзора за духовным состоянием приходов. Монастырские владения и пожертвования на мессы были употреблены на образование и благотворительность. В следующем году Меланхтон составил для курфюрста Наставление для пасторских визитаций, которое содержало тезисы евангельского учения и предназначалось для надзора суперинтендента за духовенством в четырех отдельных районах, требуя от пасторов и мирян лучшего образования. В предисловии к этому Наставлению Лютер вновь подчеркнул, что «Его Курфюршеской Милости» надлежит действовать «в христианской любви, потому он не несет на себе ответственность мирского феодала, но поступает так ради Бога и для пользы Евангелия, а также во благо и процветание бедных христиан». По его словам, визитации призваны послужить великой нужде церкви, должны совершаться из братской христианской любви и являются временным явлением до улучшения ситуации или возникновения более совершенной системы. Лютер мужественно выступал за сохранение разделения между духовной и светской властями. Он оказался перед выбором между двумя моделями церкви: небольшой группы исповедующих верующих — и национальной церкви, включающей всех членов общества, даже формальных христиан. В 1539 году курфюрст Фридрих Мудрый учредил консисторию, или мирской суд для разбора дел, касающихся морального состояния духовенства. Пока был жив Лютер, духовные вопросы по-прежнему регулярно направлялись на его суд, но после его смерти в территориальном управлении все большую роль играла консистория, состоявшая из четырех членов.

На протяжении десятилетия после Вормского рейхстага лютеранство набирало силу, охватывая новые города и земли. В 1526 году император Карл решил привести Вормский эдикт в действие, однако не смог присутствовать на рейхстаге в Шпейере в том же году. Евангелическим провинциям удалось при поддержке некоторых католических князей отложить решение до созыва через полтора года общенационального, или экуменического совета, который возьмет на себя разрешение вопроса. До этого времени каждой области надлежало поступать согласно собственному пониманию долга перед Богом и императором. Императору воспрепятствовала свободно выступить против Лютера его постоянная занятость войнами против Франции, папы и турок. Но когда в 1529 году в Шпейере он потребовал аннулирования решения 1526 года, оставлявшего лютеранский вопрос в ведении земель, то евангелические земли Курфюршество Саксония, Бранденбург, Гессен, Ангальт и четырнадцать свободных императорских городов во главе со Страсбургом стали «протестующими землями», откуда и произошло название «протестант».

Император решил присутствовать на следующем рейхстаге 1530 года в Аугсбурге. Лютер не мог на нем присутствовать по причине отлучения, и даже Нюрнберг не осмелился предоставить ему убежище. По этой причине он остановился в крепости Кобург, ближайшем к Аугсбургу замке в Курфюршеской Саксонии, с нетерпением ожидая известий с рейхстага о том, будет ли приведен в исполнение эдикт против него. На стене своей комнаты, расположенной высоко над крепостным валом, он написал для собственного утешения слова псалмопевца: «Не умру, но буду жить и возвещать дела Господни!» Постоянным потоком от него шли письма к Меланхтону и евангелическим братьям, призывавшие стоять твердо и мужественно. Меланхтон желал воздержаться от любых действий, чтобы не провоцировать развитие раскола и с радостью бы ограничил протестантские утверждения до критики нарушений, но оппоненты Лютера вынудили его сформулировать тезисы евангелического учения. 25 июня 1530 года его Аугсбургское исповедание было зачитано рейхстагу и императору, став классическим лютеранским Вероисповеданием. Речь шла не об основании новой церкви, но лишь о попытке реформировать Церковь Христову повсюду. Прочтя слова Меланхтона, Лютер восторженно сказал: «Я не умею ходить так мягко и тихо». По-прежнему надеясь на единство, Меланхтон опустил в Исповедании такие спорные вопросы как почитание святых, существование чистилища [, торговля индульгенциями], пресуществление и священство всех верующих. Лютер разделял чувства Меланхтона, но уже не верил в возможность единства, пока папа стоит во главе иерархии. Император и католическое большинство отвергли Вероисповедание и даже не приняли во внимание подготовленную Меланхтоном Апологию Аугсбургского вероисповедания. 2 октября 1530 года, за два дня до отъезда из Кобурга, Лютер произнес в часовне свою прощальную проповедь о событиях в Аугсбурге:

«Если они решат обойтись с нами милостиво, то поступят во имя Господне. Если нет, то пусть поступают, как хотят, — заботит ли это нас? Небеса превосходят землю, и невозможно, чтобы земля правила небом. Если они что замышляют, то должны прежде спросить нашего Господа и Бога, угодны ли ему эти намерения. Если Ему они не угодны, то пусть совещаются и решат, как им поступать. Написано: «Живущий на небесах посмеется, Господь поругается им».

В Вормсе Лютер стоял один; в Аугсбурге его представляло евангелическое сообщество, а Вероисповедание было подписано наиболее влиятельными и могущественными князьями Империи.

Последние годы Лютера отмечены кипучей деятельностью и великими трудами. Он продолжал читать лекции, начал в 1535 году свои последние обширные Комментарии на Бытие, служил деканом теологического факультета, совершал визитации церквей и подготовил для собрания в Шмалькальдене союза протестантских князей в 1537 году Шмалькальденские артикулы, свое богословское завещание. На той встрече у него случился приступ каменной болезни в почках и желчном пузыре, и он вернулся в Виттенберг очень больным человеком. Тем не менее, у него оставалось еще девять лет жизни, значительную часть которых он посвятил написанию почти 165 трактатов и до десяти писем в день. Он экзаменовал кандидатов на докторскую степень и устраивал для преуспевших кандидатов «докторские пиры» с пивом и олениной. Больной и постоянно озабоченный военной опасностью, он стал вспыльчив и даже груб, не только в делах, но и в личной жизни. В ответ на упреки Кати: «Дорогой муж, ты слишком груб», он отвечал: «Они научили меня быть грубым».

Его жизнь прервалась там же, где и началась — в городе Эйслебен. Будучи деятельным до последней минуты, он отправился туда в середине зимы для разрешения судебного спора между графами Мансфельдами. По прибытии с ним случился сердечный приступ, но он оправился и на протяжении трех недель руководил переговорами. 17 февраля дело было разрешено, но Лютер был изможден и пережил череду новых приступов. Когда один из друзей спросил его у смертного ложа: «Дорогой отец, исповедуешь ли ты Христа, Сына Божия, нашим Спасителем и Искупителем?» — он отчетливо ответил: «Да!». Так 18 февраля 1546 года около половины третьего утра отошел в вечность человек, о котором было написано больше, чем о ком-либо другом, кроме Иисуса. Был ли он сам вершителем событий, или просто человеком, прожившим насыщенную событиями жизнь? Его собственные последние слова, записанные на клочке бумаги за два дня до смерти свидетельствуют о его уважении к величию и одновременно ограниченности человеческого бытия:

«Никто не сможет понять Bucolica и Georgica Вергилия, если не был пастухом или крестьянином на протяжении пяти лет.

Я утверждаю, что никто не поймет писем Цицерона, если не занимался важными государственными делами на протяжении двадцати лет.

Пусть никто не думает, что глубоко вкусил Святого Писания, если не руководил праведно церквями на протяжении ста лет. По этой причине, впечатляет пример (1) Иоанна Крестителя, (2) Христа, (3) Апостолов.

Не пытайся объять эту божественную Энеиду, а смиренно поклонись ее следам.

Мы нищие. Это правда. [Wir sein Pettler. Hoc est verum.]»[8]

Возможно, Лютер имел собственные интересные представления о чудесных людях и великих исторических героях, но себя он видел как смиренное орудие в руках Божиих, а не как просто сплавляемое бревно, выброшенное на песок времени безразличными волнами истории.

________________________________________
[1] Лорд Эктон, Лекции о современной истории (Лондон, 1906 г.). С. 101, 105.
[2] Лат. — «facientibus quod in se est, Deus non denegat gratiam».
[3] БРАБАНТ (Brabant), средневековое герцогство, затем (с кон. 15 в.) одна из 17-ти провинций Нидерландов исторических. В последующем частично вошла в состав Нидерландов (пров. Сев. Брабант), частично Бельгии (пров. Брабант, с 1830). — Прим. ред.
[4] Фробен к Лютеру, 14 февраля 1519 г., в D. Martin Luthers Werke: Briefwechsel (Веймар, 1930 г.), том 1, стр. 332.
[5] Уильям Хичкок, Причины рыцарских мятежей 1522—1523 годов (Беркли и Лос-Анджелес, 1958), стр. 24. (William R. Hitchcock, The background of the Knights’ Revolt, 1522—1523.)
[6] Цитата из Э. Гордона Руппа, Путь Лютера к Вормскому рейхстагу (Нью- Йорк, 1964), стр. 44. (E. Gordon Rupp, Luther’s Progress to the Diet of Worms.)
[7] Спалатин Мутиану, 17 мая 1519 года, цитата из Ирмгарда Гёсс (Irmgard Hoss), Георг Спалатин, 1484—1545: Ein Leben in der Zeit des Humanismus und der Reformation (Веймар, 1956), стр. 79-80.
[8] Генрих Борнкамм (Heinrich Bornkamm), Мысленный мир Лютера (Luther’s World of Thought), пер. Мартина Г. Бертрама (Martin H. Bertram) (Сент-Льюис, 1958). Эта ссылка на Аэнейд (Aeneid) является цитатой из римского поэта Статия (Statius) (умер прибл. в 96 г. н.э.), Thebaid, XII, с. 816, цитата оттуда же, №4.

{mospagebreak title=Глава 14. Кризис империи}

Глава 14
Кризис империи

Молодой император Карл V, восшедший на престол во время Вормского сейма 1521 года, был во всех отношениях исключительным человеком. Являясь потомком многих древних родов, он унаследовал от своих габсбургских предков Голландию, Люксембург, Бургундию, Эльзас, Кастилию, Арагон, Неаполь, Сицилию, Австрию и испанские владения в Новом Свете. Эти владения были обширнее земель любого другого правителя того времени, они в два раза превосходили территорию Франции. В его жилах текла королевская кровь древних христианских династий, большей частью испанских, а также бургундских, французских и германских.

Молодой человек, которого Лютер назвал «наимилостивейшим господином и императором», был обладателем светло-коричневых волос, длинного, скорее узкого меланхолического лица, пристальных глаз и выступающей габсбургской челюсти. Ночью 17 апреля на стенах Вормса непонятным образом появилась надпись: «Горе тебе, земля, когда царь твой отрок».[1] Перед Карлом стоял Лютер, скромный августинец, который благодаря одной лишь духовной силе вырвался из монастыря на историческую арену. По странной иронии, высвобожденные им силы настолько способствовали истощению императора, что последние свои годы тот провел в уединенном замке рядом с монастырем. Умер он братом-мирянином. Правление Карла V было трудным, но ни в коем случае не бессмысленным, потому что унаследованные им принципы власти, поведения и идеологии он сумел облечь в новые универсальные формы, которые определяют как бытие, так и мышление человечества и по сей день.

Родившийся в Генте 14 февраля 1500 года от Филиппа Справедливого, — сына императора Максимилиана и Марии Бургундской, — и Иоанны, позднее прозванной «безумной», — дочери Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской, — Карл вырос в Голландии, впитав фламандскую набожность и идеалы бургундских рыцарей, и эти две черты характера на протяжении всей его жизни оставались главными. Еще во младенчестве родители Карла уехали в Испанию, оставив его на попечение Маргариты Йоркской, вдовы герцога Карла Бесстрашного Бургундского, который был убит в Нанси в 1477 году. В 1507 году Маргарита Австрийская переехала в Мехелен[2] и приняла на себя роль опекунши и няньки Карла. С раннего детства ему было свойственно глубокое понимание призвания, достоинства и верховности королевской власти как божественного института. Это понимание никогда не покидало его. Одним из его наставников был Адриан Утрехтский, благочестивый человек, позднее ставший папой[3]. В отрочестве его мысли были нацелены на освобождение Бургундии от французов. Со сменой советников и избранием в 1519 году главою Священной Римской империи его внимание переключилось на Италию. Действуя после 1521 года в основном из Испании, он вновь заявил о древних претензиях Империи на земли Милана, Тосканы и Неаполя и принял на себя императорские обязанности по защите Италии от Франции и влиянию на папу. Установив новую связь Мадрид—Рим, он возродил идею европейского единства.

Карл был полностью привержен династическому порядку как средству достижения господства в Европе и установления мировой империи. Утверждение позиций Габсбургов посредством заключения браков или войн было религиозной обязанностью, исполнявшейся из почтения к предкам и заботы о потомках. Он был верен идеалам Средневековья, согласно которым папа — единственный и верховный духовный глава, а император — высшая в христианском мире светская власть. Он глубоко переживал предательство папы и союз христианского короля Франции с турками. Его целями в Новом Свете были распространение Христианства среди язычников и приобретение сокровищ Мексики и Перу для финансирования предприятий на континенте. Его идея всемирной династической империи подняла мышление и устремления феодалов и городских властей на новый уровень. Крупные сеньоры-феодалы перенесли свое внимание с мелочной конкуренции на вопросы имперской политики, основанной на более высоких принципах.

Более сорока лет Карл вел одну войну за другой и один за другим заключал договоры то ради достижения своих целей, то ради возмещения убытков. Его военные походы зачастую напоминали похождения Дон Кихота, задуманные и осуществленные как некая феодальная шахматная партия или турнир. Обладая легким, но атлетическим телосложением, прекрасно вооруженный и восседающий на белом коне, он руководил многими битвами. Он рассылал десятки тысяч государственных писем, часто написанных собственной рукой, многие из них сохранились и доныне как свидетельства его государственного энтузиазма и преданности долгу. Королям грядущих веков он оставил пример просвещеннейшего монарха, однако его собственный проект Карлландии провалился. Его сила стала его же слабостью, потому что обширные пространства его владений были естественно открыты и уязвимы. Окруженная Франция имела преимущество централизованности и отлаженности коммуникаций. Земли Империи на востоке были крайне удалены от центра власти в Испании и лежали прямо на пути у турок. Наиболее губительными для Священной Римской империи, входившей в период глубокого кризиса, оказались неопределенность обязанностей Карла и перемещение центра власти на запад.

Выборы императора в 1519 году имели огромное значение для князей, жителей империи и всей Европы. Еще до смерти Максимилиана, произошедшей 12 января 1519 года, в политике начались предвыборные маневры. 1 января 1515 года на престол Франции вступил двадцатиоднолетний Франциск I. Это был красивый, гордый, весьма тщеславный и расточительный король эпохи Возрождения, щедро содержавший при своем великолепном дворе гуманистов, художников и привлекательных женщин. «Двор без прекрасных женщин, — говорил король, — подобен весне без роз». Его сказочный замок Шамбор до сих пор остается одной из архитектурных жемчужин в ожерелье Луарской долины, и олени все так же бродят по охотничьим угодьям Булонского леса. Будучи человеком отважным, он увлекался военными походами. Склонность к браваде была более чем просто чертой его характера, что видно из его слов, обращенных к венецианцам: «Я либо приду и буду торжествовать, либо умру». После победы 1515 года в Мариньяно над швейцарской армией он приобрел совершенно незаслуженную славу военачальника, поскольку был слабым стратегом и импульсивным полевым командиром. В соответствии с Брюссельским договором (1516 г.) Франциску достался Милан, а Испания получила контроль над Италией. Теперь Франциск I опасался, что его интересы в Северной Италии окажутся под угрозой, если Карлос I Испанский будет избран императором. Он полагал, что его собственное избрание императором воспрепятствует утверждению Габсбургов, и в 1517 году принялся за подготовку голосов среди курфюрстов[4]. Месяцы перед избранием нового императора были полны путаницы. Архиепископ Ричард Трирский заявил о своей преданности Франциску, Фридрих Мудрый следовал собственному независимому курсу, а остальные пять курфюрстов получили от обеих сторон фантастические суммы. Габсбурги были вынуждены занять деньги для взяток у германских банкиров. Находясь под влиянием Медичи и испытывая страх перед испанцами, папа Лев X был расположен ко французскому королю. Франциск пообещал Иоахиму I Бранденбургскому, что сделает его своим наместником над всей Германией. Лев и Франциск предпочитали Карлу любого другого германского князя, но единственным вероятным кандидатом был покровитель Лютера Фридрих Мудрый. Фридрих же понимал, что финансовых и человеческих ресурсов его семьи и курфюршества Саксония не хватит для поддержания мира в империи. Агенты доложили папе Льву о подозрениях, что курфюрсты взяли французское золото, но не изберут французского короля. Затем прямо перед самыми выборами Фридрих активно выступил за Карлоса I Испанского, и 28 июня 1519 года курфюрсты избрали его тайным голосованием. Победил внук популярного Максимилиана. К великой радости всех германцев, над галльским петухом воспарил габсбургский орел. 22 октября 1520 года Карл на красивом жеребце въехал в Ахен[5] для коронации.

Германцы еще не могли предвидеть, сколь негативно скажется на Империи международная политика Карла. Но со временем им стало ясно, что Карл перемещает центр своей власти из Германии и Бургундии на запад. Он всегда ставил Испанию на первое место и отдавал предпочтение испанской ветви своей династии, которой было суждено существовать еще полтора столетия. В возрасте пятнадцати лет он достиг кратковременного единства с Иберией[6] посредством брака с Изабеллой Португальской. Контроль над дунайскими землями Габсбургов он передал своей младшей фамильной ветви. Ему удалось умело соединить владения Габсбургов и Ягеллонов[7], устроив брак своего младшего брата Фердинанда с Анной, сестрой короля Венгрии и Богемии Лайоша II, и своей сестры Марии с самим Лайошем. Фердинанда он сделал наместником над Австрией и прилегающими землями: Тиролем, Форарльбергом и Вюртембергом, а также передал ему Эльзас, Фюрт и Хаген на условии, что после смерти Фердинанда они возвратятся в бургундское наследство.

Переместив центр власти в Испанию, Карл перенес сферу своих интересов в Западное Средиземноморье, что вовлекло его в драматические морские битвы с тунисскими пиратами. Связав Голландию с Испанией, он таким образом отрезал ее от более естественного единства с Империей. Карл подавлял северо-германские города Ганзы[8], чем ускорил их упадок. Он противостал датскому Кристиану II[9], мужу своей несчастной сестры Изабеллы, и свел на нет его усилия по строительству сильного государства на севере. Отгородив Францию от Италии, он направил ее экспансию на Лотарингию и Империю — к замешательству, а временами ужасу рейнских земель Германии. Своим относительным невниманием к Империи он позволил протестантским князьям на севере и католическим князьям на юге укрепить их территориальную автономию и индивидуальные интересы. После Вормского сейма 1521 года Карл отправился в Голландию, а затем поспешил в Испанию и больше не возвращался в империю на протяжении долгих восьми лет. Перед ним стояли три серьезные проблемы: войны с Францией, вторжение оттоманских турок и экзамен на твердость с лютеранами.

Войны между Габсбургами и Валуа

Карл V обрел пожизненного врага в лице короля Франции Франциска I. Императору приходилось играть двойственную политическую роль, поскольку он стремился ко всемирному господству, которое бы стало гарантом единства и безопасности христианского мира от всех врагов, и одновременно ковал династическую цепь габсбургских государств, задуманную, чтобы задушить Францию. На карту было поставлено многое, ведь трофеем победителя в этой борьбе был контроль над Средиземноморьем, Атлантикой и Новым Светом. Итальянские города и небольшие государства стали просто пешками в этой шахматной партии королей. Новые сверхгосударства поглощали множество малых держав.

В лице Франциска Ангулемского[10], второй ветви орлеанского дома[11], император нашел достойного соперника, импульсивного, колоритного, целеустремленного авантюриста, который правил страной с большим рвением. Когда Франциск узнал о том, что Луи XII остается бездетным, он созвал своих друзей и отметил этот факт, устроив турнир, а когда король умер, Франциск унаследовал его трон. Его мать Луиза Савойская внушала сыну высокое мнение о себе как о короле. Однажды она сказала: «Я пошла пешком к Богородице в Фонтене, чтобы представить ей того, кого любила более себя самой — моего сына, славного и победоносного государя, победителя Швейцарцев». Растущее во Франции чувство общности и национального самосознания сыграло в его пользу. Употребляя всю доставшуюся ему власть, он получал мощную поддержку в народе. Император Максимилиан как-то отметил, что Франциск был истинным королем, потому что покорность ему никто не воспринимал как обязанность. Король Испании был королем народа, потому что народ хотя и высказывал несогласие, но сохранял покорность. Однако король Франции походил на царя зверей, поскольку никто не осмеливался даже помыслить отказать ему в подчинении. Когда венецианский посол процитировал Франциску I слова Максимилиана, тот громко рассмеялся, поскольку счел их справедливыми. Он правил с определенным чувством ответственности и с энтузиазмом трудился на государственном поприще, каждое утро встречаясь со своим conseil des affaires у себя в спальне вскоре после пробуждения. Он отчаянно стремился утвердить свой род на престоле и впал в отчаяние, когда его старший сын внезапно умер во время оккупации императорскими войсками Прованса. Но у него были другие наследники, включая второго сына Генриха[12], обрученного с Екатериной де Медичи[13] и продолжившего род Валуа.

Как только выборы императора в 1519 году завершились в пользу Габсбургов, Карл и Франциск дипломатично раскланялись, а затем разошлись для дуэли продолжительностью в четыре войны, тянувшиеся четыре десятилетия. В августе 1521 года представители императора, Франциска I, папы и Генриха VIII[14] собрались в Кале[15]. Формально — для заключения соглашения о мире, а в действительности — чтобы привлечь Англию на одну из сторон. Испанским дипломатам удалось оттеснить Франциска I и уговорить Генриха VIII подписать договор о взаимопомощи с обещанием возвратить территории древнего Анжу[16], тогда как Карл заберет все восточные и южные территории Франции, некогда принадлежавшие Империи, а также наваррский север Пиренеев. Папа Лев X заключил союз с Карлом V, чтобы направить его против лютеран. Лев даже издал буллу, наделявшую Генриха VIII правом освобождать подданных Франции от клятвы верности Франциску. Франциск достаточно спровоцировал Карла, помогая восставшим в Кастилии, пытаясь отделить от Испании Наваррское королевство и ободряя Роберта фон дер Марка напасть на Империю с запада. Услыхав об этом нападении, Карл воскликнул: «Слава Богу! Не я сам начинаю эту войну. Бог дает мне возможность защищаться!»

Георг фон Фрундсберг, Франц фон Сиккенген и императорская армия вторглись во Францию под командованием графа Нассозского, но были остановлены французами с потерей лишь нескольких фортов. Италии предстояло стать главным театром действий. 9 ноября 1521 года войска императора при сопротивлении французских, швейцарских и венецианских войск захватили Милан. Затем Георг фон Фрундсберг ввел двенадцать свежих дивизий для поддержки императорского генерала Пескара (Pescara), и 20 мая 1522 года они вместе взяли Геную. В следующем году коннетабль Франции Шарль Бурбон выступил против Франциска I, которого считал угрозой для своих земель и интересов. В июле 1524 года он вторгся в южную Францию и при содействии императорских войск осадил Марсель. Теперь Франциск I максимально напряг свои силы, чтобы вернуть Милан. Французы имели хорошие укрепления близ Павии, но их пылкий король проиграл сражение, покинув свои защищенные позиции. Он сказал: «Сегодня я назову себя герцогом Миланским!» В одной безумной битве под Павией он поставил на карту все и проиграл. Германские войска молились до тех пор, пока противник не приблизился, а затем они вскочили на ноги с криками: «Вперед! Настало время! Во имя Божие!» Испанские арбалеты оказались грозным оружием, и рукопашный бой бушевал полтора часа. Потери французов превысили десять тысяч человек. Сам Франциск I был окружен и пленен.

Битва произошла 24 февраля 1525 года, и на закате дня посол императора аббат Найерский отправил известие Карлу в Испанию: «Сегодня праздник Св. Апостола Матфея, в который, говорят, двадцать пять лет назад родились Вы, Ваше Величество. Двадцать пять тысяч благодарений и прославлений Богу за его благодать! С этого дня Вы, Ваше Величество, сможете устанавливать свои законы христианам и туркам!»

Пленение Франциска I и его заключение в Мадриде весьма болезненно отразилось на Франции. В оставшихся без вождя войсках наблюдалось брожение. Дворянство разорялось, а города стали провозглашать свою независимость. Сам Франциск занялся позерством, заявив, что долг и честь привели его в плен, но его сердце осталось свободно. Потом он заболел и на какое-то время пал духом. Общественное мнение Франции обвиняло в поражении скорее королеву-мать Луизу и канцлера Дюпра, чем самого короля. В широко распространившейся в марте 1525 года по церквям Франции листовке было сказано: «Известно ли вам, кто виновен во всем этом зле? Мадам Гордыня и ее канцлер. Их упорство и жажда мести завели короля и его королевство в беду, и будет еще хуже, если канцлер не подвергнется наказанию!»

Карл был удивлен пленением своего соперника и совершенно не готов к такому повороту событий. Генрих VIII уговаривал его отпустить Франциска целым и невредимым, но его совет не учитывал пылкой преданности французов своему молодому королю и ужасных последствий, которые бы вызвал подобный шаг. Церковники убеждали императора немедленно и без условий освободить Франциска, проявив великодушие, которое побудило бы к вечной признательности и дружбе, но такое милостивое решение не принимало во внимание Макиавеллевские склонности самого Франциска. Карл избрал среднее — отпустить Франциска на определенных условиях. Никто не мог обвинить его в сходстве с Ганнибалом, который умел завоевать, но не умел использовать победу. Мадридское соглашение (14 января 1526 года) было жестким, но разумным решением. По нему Франциск отказывался от притязаний на бургундские, голландские и итальянские территории. Шарлю Бурбону возвращались его земли. Франциск должен был жениться на сестре Карла Элеоноре и отослать своих двух старших сыновей в Мадрид в качестве гарантии выполнения соглашения. Договор был подписан надлежащим образом, но вскоре распался. Брак нимало не содействовал установлению мира между свойственниками, поскольку Франциск не позволил Элеоноре влиять на свою политику. Она чувствовала себя неловко при французском дворе и не смогла родить ребенка. Легко понять, что Франциск воспользовался первой же возможностью для расторжения договора на том основании, что подписал его по принуждению.

Теперь, из страха перед его укреплением, европейские силы обратились против Карла. 22 мая 1526 года они объединились в Коньякскую лигу, состоявшую из представителя дома Медичи папы Клемента VII, Флоренции, Венеции, Миланского герцога Сфорца[17] и Франциска I, и выступили против Карла. Позднее им помогал Генрих VIII, который сформулировал политику Англии как противодействие доминирующей силе ради поддержания равновесия власти на континенте. Более того, он уже разочаровался в своей первой жене Екатерине[18], тёте Карла. Карл был разгневан предательством папы Климента VII[19]. Он направил ему письмо, вопрошая, как служитель Христа на земле может оправдать пролитие даже одной капли крови ради мирского богатства. Папа вредил христианскому миру, потому что в качестве императора Карл уже не мог защищать христианский мир от турок и подавлять еретиков. Если папа продолжит действовать как сеятель раздора, а не отец, как разбойник, а не пастырь, то император угрожал обратиться к Собору. Менее чем через год император отомстил.

В ноябре 1526 года армия из пятнадцати тысяч германских солдат под командованием участника старых кампаний Георга фон Фрундсберга переправилась через Альпы. В феврале 1527 года к ним присоединился Шарль Бурбон с пятью тысячами французских диссидентов и испанских солдат. Полководцы израсходовали все деньги, и Фрундсберг умер от инфаркта после стычки со своими восставшими войсками. Армия устремилась в направлении Рима, промышляя грабежом и разбоем. 6 мая они атаковали стены вечного города. Бурбон был убит пулей, когда взбирался по осадной лестнице. К полуночи войска овладели городом и принялись грабить Рим, — это по сей день живо в памяти итальянцев как одно из ужаснейших событий в истории их столицы. Климент VII укрылся в замке Сант Анджело, пока на улицах внизу пьяные солдаты маршировали перед своим сотоварищем в папской тиаре, благословлявшим их бокалом вина. Они кричали, что теперь сделают папой Лютера! Но император Карл позволил папе сохранить политическую власть в обмен на обещание содействовать миру и созвать Собор.

Франциск вновь воспрянул духом и был готов ко второй попытке реализации своих амбиций. Он организовал линию обороны из двойного ряда крепостей, применив против артиллерийского огня последние итальянские фортификационные достижения, и организовал систему провинциальной милиции. В августе 1527 года он заключил мир с Генрихом VIII, который к тому времени был влюблен в Анну Болейн[20] и враждебен к Карлу V. Обезопасив тыл, он начал свою следующую итальянскую кампанию и вторую войну с Габсбургами. В результате длительного бездействия императорскую армию постигла судьба многих войск, ранее вторгавшихся в Италию, — разложение и падение боевого духа. Французы вновь взяли Геную и, при содействии генуэзского флота под командованием Андреа Дориа[21], начали осаду Неаполя с суши и с моря. Но вскоре французов поразила эпидемия, а Андреа Дориа, из-за отношения французов к Генуе, перешел на сторону императора, после чего армия императора оккупировала Ломбардию и освободила Неаполь.

В Барселонском договоре (29 июня 1529 года) папа Климент подтвердил притязания Империи на Неаполь и гарантировал свободное передвижение императорских войск через папские земли в обмен на обещание императора бороться с лютеранами. Подписанием 5 августа 1529 года мира в Камбре, — «Дамского мира», как он был назван из-за того, что переговоры начали королева-мать Луиза и тетя Карла Маргарита Австрийская, — вторая война была официально завершена. Условия Камбрезийского мира в основном совпадали с условиями Мадридского договора и включали в себя отказ Карла от попыток вернуть Бургундию, а также отказ Франциска от своего господства над Фландрией и Артуа и его обещание больше не вторгаться в Италию и Империю. Папа Климент VII видел «великую пользу» договора в возвращении сыновей Франциска за огромный выкуп золотом, потому что теперь император сможет свободно уехать в Германию, дабы лично противостать туркам и лютеранам. 25 февраля 1530 года в Болонье он торжественно короновал императора Карла, что стало последним в истории случаем коронации императора папой.

Несмотря на очевидность того, что Франциск подписал договор по свободной воле, он вновь заявил, будто сделал это под давлением и предпринял действия по возобновлению противостояния. Брак в 1533 году его второго сына, будущего Генриха II с племянницей папы Екатериной де Медичи укрепил отношения короля и папы. Заметный резонанс вызвал подарок Франциска папе в честь столь торжественного случая: рог единорога, который, находясь на обеденном столе, обнаруживал наличие любого яда в пище или напитках появлением холодного конденсата. На протяжении всех этих лет Карл безуспешно пытался найти основу для соглашения с Франциском. Но зловещие события уже приближались — альянс христианнейшего короля Франции с неверными турками против католического императора.

Еще будучи пленником в Мадриде, Франциск ухитрился связаться с султаном Сулейманом I[22], очевидно уговаривая его вторгнуться в Венгрию, что тот и сделал в следующем году. В 1535 году в Турцию был направлен официальный французский посол. В том же году Франциск объяснил этот факт послу Венеции: «Не могу отрицать свою надежду, что турки проявят могущество на море. Меня вовсе не радуют их успехи, ибо они — неверные, а мы — христиане, но они держат императора в напряжении, что увеличивает безопасность других правителей». В феврале 1536 года, к величайшему ужасу христианского мира, он вступил с турками в официальный союз. На следующий месяц Франциск неожиданно захватил Савойю и двинулся в Италию, тогда как турки атаковали владения Габсбургов вдоль Дуная и Венеции на море. Французы имели успех в Голландии, тогда как императорские войска захватили Пьемонт и Прованс. В страхе перед турками 18 июня 1538 года папа Павел III с облегчением помирил двух христианских монархов.

Четвертая и последняя попытка Франциска сломить власть Габсбургов чуть не завершилась бедствием для его собственного королевства. Он возобновил союз с султаном Сулейманом, который начал новое вторжение в Венгрию. Объединенный франко-турецкий флот господствовал на Средиземном море, тревожа все прибрежные города, за исключением французских. Летом 1542 года войска Франциска одновременно напали на Испанию и Люксембург. Карл вновь заключил союз с Генрихом VIII против Франции, после чего нанес мощный ответный удар. Он послал свои силы вниз по Рейну с целью разбить союзника французов, восставшего протестантского князя Вильяма Клевского. Затем в июне 1544 года императорская армия численностью 35 000 человек вторглась вглубь Франции, приблизившись 8 сентября к Парижу на пятьдесят миль. В тот момент близкий к истощению Карл, боясь изменившейся ситуации, выступил с условиями мира. Карл вновь применил свой династический принцип и предложил, что если третий сын короля женится на дочери императора, то в качестве приданого он ей даст Голландию или Милан. Так завершилась последняя, четвертая война между Габсбургами и Валуа.

Обе стороны, бессмысленно потратив множество сил, крови и денег, были близки к разорению и краху. 31 марта 1547 года Франциск I умер, и его преемником стал Генрих II[23]. В 1556 году Карл V отрекся от престола, и задача установления более прочного мира с Францией легла на плечи его преемников. Като-Камбрезийский мир (1—3 апреля 1559 года), заключенный ровно через сорок лет после избрания Карла императором и менее чем через год после его смерти, зафиксировал отношения между Францией и Империей в лице Испании на грядущие десятилетия. Согласно его условиям, Франция вновь отказалась от своих притязаний на Италию (за исключением пяти крепостей) и отдала Савойю и Пьемонт, но сохранила доход от таких важных епископств на востоке как Мец, Туль и Верден. Италия подверглась новому разделу, при котором Ломбардия отошла к Савойе, юг и восток к Фарнезу и Гонзагасу, а Сиена к Медичи. Причина долговечности этого мира заключалась скорее в превосходстве Испании во второй половине шестнадцатого века, чем в порядочности заключивших договор сторон. Занятые гражданской войной и внутренними проблемами, французы еще на протяжении долгого времени не были способны бросить вызов Габсбургам.

Наступление оттоманских турок

Для благополучия Германской империи действительно необходимо было иное географическое положение. Находясь в центре неспокойного континента, без естественных оградительных барьеров, она постоянно подвергалась давлению осторожных и хорошо подготовленных противников на западе и жестоких агрессоров на востоке. Карл V оказался между двумя фронтами с противниками в равной мере серьезными, — как на востоке, так и на западе. Сулейман Великолепный (1520—1566), единственный сын султана Селима I, унаследовал золотой трон в тот же год, когда Карл V был коронован как император, и стал его пожизненным противником. Широко было распространено мнение, будто Сулейман обладал спокойным нравом и не слишком разбирался в государственных делах. Однако приняв власть, он оказался правителем, не имевшим себе равных: законодатель, администратор, архитектор, покровитель искусств и полководец потрясающей энергии и отваги. Он остался в истории и вошел в легенды благодаря своей властности, удивительному благородству лица и уникальному сочетанию мудрости с жестокостью.
Когда король Франциск I объявил войну в апреле 1521 года, Сулейман I увидел для себя возможность воплотить в жизнь амбиции Мехмеда II и Баязида I, предшественника Селима, который несколько раз осаждал Белград, безуспешно стараясь получить доступ в венгерскую равнину. Огромная армия, состоявшая из янычар[24], обычных войск, осадных орудий и возглавляемая самим султаном с его личными дивизиями покинула Стамбул, двинувшись вверх по Дунаю. Легкая кавалерия обрушилась на села и отрезала Белград с запада и севера. Атака с массированным обстрелом загнала в крепость гарнизон защитников, а оттоманский флот контролировал реку. Сербские и венгерские защитники повздорили из-за тактических вопросов, и 29 августа форт сдался. Сулейман закрепил эту победу в следующем году успешным нападением на остров Родос. Рыцари-иоанниты[25] на Родосе не получили поддержки с запада, поскольку датский папа Адриан VI вероятно не осознавал стратегического значения Родоса в Восточном Средиземноморье. Они сражались до изнеможения, а затем сдались на условии, что им будет разрешено отступить на запад. Теперь Средиземное море было открыто для турецких галер.

Персы на время отвлекли их внимание, но в апреле 1526 года армия Сулеймана выступила вновь, чтобы на сей раз разбить Венгрию. 29 августа 1526 года на Мохачской равнине король Венгрии Лайош II повел своих бесстрашных, но малочисленных мадьяр против оттоманских войск. Дунай тек на восток, и лесистые холмы на западе и востоке скрывали оттоманскую армию от обозрения. Венгерская тяжелая кавалерия ударила в центральный фланг турок и отбросила их назад. Но в критический момент оттоманские войска выступили из леса на западе и ударили по правому флангу венгров. Губительный огонь оттоманской артиллерии поразил тысячи и обратил венгров в бегство. Недобитые турками венгры потонули в дунайских болотах, в том числе и король Лайош II. Пока благородные мадьяры умирали в тот судьбоносный день под Мохачем, правитель Трансильвании стоял со своей огромной армией в стороне. Его наградой стало назначение королем Венгрии под протекцией Сулеймана. Эти притязания конечно же были оспорены Фердинандом[26], младшим братом Карла V, которого император наградил дунайскими землями Габсбургов.

Бунт в Турции отвлек внимание Сулеймана, но в 1529 году он был готов отхватить еще один ломоть Европы. Заняв Буду и получив контроль над большей частью Венгрии, Сулейман положил глаз на Вену. Время и расстояние теперь были его величайшими врагами, потому что период походов продолжался лишь с апреля по конец октября, а дальность доставки продовольствия и корреспонденции усложняла передвижение. Его войска покинули Стамбул 10 мая, а 21 сентября у Вены появились первые турки. За неделю 20 000 защитников города были окружены войском, насчитывавшим более 200 000 солдат. Турки подкопали и заминировали стены. 9 октября они взорвали протяженный участок стены и кинулись в пролом. Защитники преградили им путь пушками, ружьями и копьями, отразив натиск нападавших. Через два дня турки взорвали еще один участок стены, но испано-германские войска отбили их в рукопашной схватке. Турки атаковали еще три раза, но восточные ятаганы не смогли прорубиться сквозь имперские щиты и тяжелые обоюдоострые мечи. 12 октября пал третий участок стены, и два дня спустя турки совершили последний приступ, понеся тяжелые потери от артиллерийского огня прямой наводкой. Сулейман решил удалиться, потому что граф Фридрих Палатинский, полевой маршал Империи, собрал в Линце вспомогательные силы, австрийцы копили войска в Моравии, пришел в движение швабский союз[27], а ночи становились длиннее и холоднее. Сулейман отступил через снега в Белград, и Вена была спасена. Кресту, а не полумесяцу суждено было сиять на высокой башне собора Св. Стефана.

Летом 1532 года Сулейман вернулся в Венгрию с огромной армией, готовой к очередной попытке захватить Вену. Но на этот раз император и его брат Фердинанд были подготовлены лучше. Папа послал сто тысяч золотых гульденов на поддержание венгро-итальянских войск. К концу сентября император имел восьмидесятитысячную армию. Туркам не удалось захватить небольшой форт Гюнс в шестидесяти милях от Вены. В лесах под Веной они потеряли около пятнадцати тысяч человек и повернули на юг, в направлении Граца. Необходимо было последнее усилие, чтобы выдворить турок из Венгрии, но Карл уже покинул Вену для переговоров с папой, а протестантские князья Германии не были заинтересованы в освобождении Венгрии, которую Фердинанд вновь сделает католической. Таким образом, возможность была потеряна.

Борьба на море разворачивалась не менее драматично. В 1532 году императорский флот под командованием адмирала Андреа Дориа одержал победу над оттоманским флотом в Восточном Средиземноморье. В 1535 году Карл напал на город Тунис и захватил его. Летом 1536 года Карл планировал атаковать турецкую крепость в Алжире и овладеть всем Тунисом. Он даже задумал великую морскую экспедицию из Неаполя против самого Стамбула, но возобладало благоразумие. В октябре 1541 года флот Карла напал на Алжир, но из-за бури только часть десанта успела достичь берега, многие корабли затонули, и флот был вынужден вернуться. Оттоманский флот безопасно перезимовал во французском порту Тулон, вызвав негодование христианского мира. Удар на море суждено было нанести не Карлу, а его незаконнорожденному сыну Дону Хуану Австрийскому в битве при Лепанто в 1571 году[28]. Однако в 1574 году оттоманские турки захватили Тунис и утвердили свою власть над южным берегом того, что Карл надеялся назвать Испанским морем.

Распространение лютеранства

«Неверные турки», постоянно беспокоившие Карла и Фердинанда и периодически вынуждавшие их защищаться, совершенно непреднамеренно дали возможность евангельскому движению оправиться от гонений со стороны империи, что было необходимо для дальнейшего его развития. 1526 год, в который турки одержали большую победу под Мохачем, был годом, когда Карл пошел на уступки во время сейма в Шпейере, на некоторое время гарантировав лютеранству безопасность посредством введения принципа примирительного разрешения разногласий. Подозрительное отношение папы к Карлу и его враждебность к сейму, а также дела Габсбургов с французами в Италии и страх перед турками в Венгрии дали лютеранству драгоценное время для консолидации и распространения. Озабоченность императора лютеранским движением и стремление с ним покончить стали очевидны на сейме 1529 года в Шпейере и проявились с запозданием в год, когда Сулейман осадил Вену — после того, как опасность полностью миновала. Объявленная Фердинандом и католическими князьями на сейме 1530 года в Аугсбурге расправа над еретиками не была осуществлена по причине распространившихся слухов о крупном вторжении турок в 1532 году. Религиозное перемирие, одобренное рейхстагом в том же году, отложило решение религиозного вопроса до созыва церковного Собора и запретило ведение процессов против лютеран в высшем императорском суде. Протестанты ответили поддержкой военных усилий против турок. В эти годы лютеране набрали такую силу, что даже поражение Шмалькальденского союза в войне 1546 года не было для них фатальным, а в 1555 году в Аугсбурге они добились официального признания своего существования как церковного сообщества. Евангельские верующие рассматривали свое спасение как деяние Божие и сравнивали Сулеймана с персидским царем Киром[29], которого Бог использовал для освобождения Израиля, хотя тот и не веровал в Него.

Евангельское движение распространялось в Империи многими каналами и невидимыми путями. От крестьянина до князя лютеране свидетельствовали о своей обновленной вере. Идеи распространялись из уст в уста, через брошюры и книги. Простое обозначение на политической карте распространения лютеранства или перечисление городов и земель по датам их обращения не может полностью отразить борьбу в человеческом сознании, стычки и крики, мученичества, гонения и жертвы.

Распространение Реформации в городах и землях происходило по общей схеме. На местах обычно преобладало критическое и враждебное отношение к Римской церкви, епископам и местному клиру. Кроме того, на местах зачастую уже существовали активные реформаторские группы, которые затем преобразовывались в лютеранские общины. Так произошло, например, в Нюрнберге, где последователи Иоганна Штаупица, духовника Лютера, приняли лютеровское учение, — а также в Аугсбурге и других городах. Городской совет или князь либо приглашал сам, либо терпел евангельских проповедников, подготавливавших народ к радикальным переменам, происходившим как следствие. Так, совет Нюрнберга и городской секретарь Лазарь Шпенглер трудились над евангельской реформой вместе с проповедником Венцеслом Линком (Wenceslas Linck). Проповедник Иоганн фон Цвик (Johannes von Zwick) сыграл важную роль в обращении Констанца, хотя войска Габсбургов вскоре захватили город и силой реставрировали католицизм. Перечень городов, ставших лютеранскими, включал в себя на юге Эслинген, Рейтлинген, Мемминген, Линдау, Аугсбург, Нюрнберг и Регенсбург, а на севере — Магдебург, Эрфурт, Хальберштадт, Данциг и Бремен.

Страсбург стал ключевым для Реформации городом благодаря своему важному положению на торговом перекрестке Рейна и своей традиционно умеренной теологии, средней между лютеранством и реформатством в Швейцарии. В Страсбургском соборе известный проповедник Гейлер фон Кайзерсберг (Geiler von Kaisersberg) выступал на злобу дня и призывал к реформе. В Страсбурге существовало общество гуманистов-реформаторов, которым руководил ревностный моралист Яков Вимпфелинг (Jacob Wimpfeling). Талантливый политический деятель, городской секретарь Яков Штурм (Jacob Sturm) стал лютеранином. Книгоиздатели большими тиражами публиковали труды Лютера и Меланхтона. Первым Страсбургским лидером Реформации стал Маттиас Зелль (Matthias Zell), священник и руководитель исправительного дома, проповедовавший в боковой капелле собора с 1521 года, со своей женой Екатериной, вышедшей за него в 1523 году. Будучи талантливым оратором, он критиковал извращения и проповедовал евангельскую весть перед огромными аудиториями. Он и Екатерина постоянно защищали и принимали таких сектантов как анабаптисты и были открыты к мистическим идеям о внутреннем свете таких религиозных мыслителей как Каспар Швенкфельд.

В 1523 году в город прибыл Мартин Буцер (1491—1551), незнакомец, который быстро принял на себя руководство движением. Еще мальчиком он стал доминиканцем, учился в Шлеттштадской латинской школе в Эльзасе и был знаком с эразмитом, молодым гуманистом Беатием Ренанием. В 1518 году он услышал и полностью принял то, как Лютер отстаивал свои теологические позиции перед августинцами в Гейдельберге. Он участвовал в Рыцарском восстании, будучи капелланом фон Зиккингена. В 1523 году городской совет Страсбурга узаконил евангельскую проповедь с кафедр городских церквей, а в следующем году, согласно новым постановлениям о церковном устройстве, евангельские проповедники реорганизовали приходы. Таким образом общественное сознание готовилось к новым отношениям гражданского права и учениям библейских реформаторов, а Буцер, при умелом содействии Вольфганга Капитона (1478—1541), бывшего гуманиста-эразмита, ставшего реформатором, работал над осуществлением модели христианского общества. Традиционно город был необычайно терпим и гостеприимен ко всякого рода протестантским беженцам. Эдикт от 27 июня 1527 года составили для защиты города от беспорядков со стороны фанатиков.

В 1530 году в Аугсбурге четыре южно-германских города: Страсбург, Констанц, Линдау и Мемминген — представили доктринальное исповедание Confessio tetrapolitana, написанное Буцером и Капитоном. В исповедании очевидны настроения швейцарских реформаторов, в том числе отказ следовать лютеранскому учению о реальном присутствии Тела и Крови Христа в Причастии и соответственно вольное отношение к этому вопросу, жесткая критика обрядов и акцент на превосходстве авторитета Писания над авторитетом Церкви. Однако в 1536 году Страсбургские реформаторы совершили поездку в Саксонию и заключили Виттенбергское соглашение по доктринальным вопросам, в том числе и о Вечере Господней, под которым подписались также Лютер и Меланхтон. В 1540 и 1541 годах вместе с Жаном Кальвином и Меланхтоном Буцер посещал дискуссии с католическими теологами в Вормсе и Регенсбурге, всегда стремясь к единству. Его настрой поддерживала вторая жена, благодетельная вдова Вибрандис, пережившая двоих мужей, а также реформаторы Эколампадий и Капитон. Когда после победы императорской армии в 1546 году город был вынужден принять интерим императора, Яков Штурм на коленях просил у Карла поблажки, а Буцер уехал из своего города в Англию Эдуарда VI и окончил свои дни кэмбриджским профессором богословия. Его страстная книга De regno Christi описывает идеальное общество, царство Христа на земле, над которым он так усердно трудился в Страсбурге.

В Страсбурге приняла ясные очертания новая форма протестантского образования. До того ученики поступали в университеты сразу после окончания соборных, монастырских или городских школ в возрасте всего двенадцати—пятнадцати лет. Под руководством Лютера и Меланхтона была учреждена средняя школа, или гимназия, сочетавшая подготовку к обучению в университете, изучение искусств, литературы и основ евангельской веры. Меланхтон лично активно участвовал в открытии такой школы в Нюрнберге. Памятник ему в натуральную величину до сих пор стоит перед парадным входом. Николай фон Амсдорф, помогавший Лютеру при переводе Ветхого Завета, способствовал открытию школы такого типа в Магдебурге, где был пастором и реформатором. В Страсбурге основателем и директором евангельской гуманистической школы стал Яков Штурм, опубликовавший в 1537 году свою брошюру О правильном преподавании литературы в школах, которая имела широкий успех. Также были основаны новые лютеранские университеты в Марбурге, Кёнигсберге, Йене и других местах, имевшие евангельские теологические факультеты для обучения нового поколения протестантских служителей.

Лютеранство приобрело одну из первых своих обширных территорий, когда Альбрехт фон Гогенцоллерн, магистр Тевтонского ордена, по совету Лютера объявил свои владения в Восточной Пруссии светским герцогством под протекторатом польского короля. Его брак с дочерью короля Дании Фредерика I в значительной степени повлиял на распространение Реформации в этой стране. Третье десятилетие шестнадцатого века стало периодом перехода новых крупных земель на сторону лютеран. В Вюртемберге герцог Ульрих, изгнанный и смещенный Габсбургами в 1519 году, вернул себе власть при содействии Филиппа Гессенского и французов в 1534 году. Он обратил землю в протестантство при помощи Иоганна Бренца, разработавшего школьную программу и церковную реформу, включавшую в себя новую литургию. В тот же год Померания перешла в лютеранство и приняла в 1535 году евангельское церковное уложение, подготовленное Иоганном Бугенгагеном. Курфюрст Иоахим II (1535—1571) реформировал Бранденбург в 1539 году, хотя был настолько консервативен, что до 1543 года сохранил нетронутым епископат. Но вероятно наибольшей радостью для виттенбергских реформаторов было обращение в лютеранство герцогства Саксония в 1539 году. В тот год умер непримиримый враг Лютера герцог Георг, и его преемник герцог Генрих (1539—1541) вскоре принял Реформацию. Можно представить удовлетворение Лютера от прочтения праздничной проповеди в том же зале в Лейпциге, где за двадцать лет до того он дискутировал с доктором Экком.

Еще одним достойным внимания завоеванием внутри империи лютеранство обязано обращению Брунсвика-Вольфенбюттеля (Brunswick-Wolfenbuttel) и части Палатината. Северо-западная часть империи вскоре стала очень близка к обращению в протестантство, когда архиепископ Кёльнский, Германн фон Вид (Hermann von Wied), вызвал Буцера и Меланхтона реформировать архидиаконию, но был смещен, и протестантский герцог Вильям Клевский под военным давлением Карла восстановил на своих землях католицизм. В этой части Германии процесс был обращен вспять, и территория в дальнейшем осталась католической.

РАСПРОСТРАНЕНИЕ В СЕВЕРНОЙ И ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ

Реформация вышла за пределы империи и достигла скандинавских стран уже в двадцатых и тридцатых годах шестнадцатого века. На севере Реформация навязывалась сверху при незначительной спонтанной поддержке со стороны народа. Датский король Кристиан II (1513—1523), казнивший в один день восемьдесят своих шведских противников, попытался ввести Реформацию в Дании, надеясь присоединить Швецию для создания сильного единого государства, но оппозиция датского духовенства, дворянства и довольно сильной шведской аристократии вынудили короля бежать в 1523 году. В изгнании он посетил Виттенберг и подарил жене Лютера Катарине красивое кольцо, которым она всегда дорожила как памятью о добром поступке неистового и безрассудного человека. Его преемник Фредерик I (1523—1533) был весьма расположен к Реформации и всегда помнил пример своего удачливого зятя герцога Альбрехта Прусского, но был связан обещанием консервативному дворянству не предпринимать шагов против старой Церкви. В собственных герцогских землях, Шлезвиге и Гольштейне, он разрешил евангельскую проповедь и назначил судебным капелланом евангельского проповедника Ханса Таусена, обучавшегося в Виттенберге. В 1527 году он убедил сейм в Оденсе проявить терпимость к лютеранам в ожидании созыва Собора. В 1529 году Кристиан Петерсен опубликовал датский перевод Нового Завета, оказавший сильное влияние на формирование современного датского языка. Полномасштабная Реформация не была возможна до 1536 года, когда следующий король Кристиан III (1534—1559) ввел положение о новой евангельской церкви, составленное странствующим приверженцем протестантизма, лютеранским «доктором Поммером», померанским и виттенбергским проповедником Иоганном Бугенгагеном. Семь епископов стали суперинтендентами, хотя титул епископа был позднее восстановлен в новом значении. Король стал главою церкви, являясь архиепископом, а через некоторое время было официально принято Аугсбургское вероисповедание.

Успех Кристиана III в реформировании Дании совпал с его политическими и военными победами над Норвегией. Из-за того что норвежцы поддержали датских диссидентов в гражданской войне между двумя Кристианами, теперь он вынудил их отказаться от независимости и принять лютеранство как официальное исповедание. С Исландией, тогда норвежской провинцией, произошло то же.

По стечению обстоятельств, между 1521 и 1523 годом лютеранство переплелось с национальным движением шведов за независимость от Дании. Новый король Густав Ваза (1523—1560) возглавил движение сопротивления датчанам и 7 июня 1523 года был коронован шведским парламентом. Сам он благоволил к лютеранству и, кроме того, верил, что введение лютеранства укрепит движение за независимость. В 1527 году в Вестеросе он вынудил парламент принять решение о переходе церковного имущества к королю и разрешить евангельскую проповедь. Ему весьма содействовала пропаганда лютеранских идей двумя братьями Олафом и Ларсом Петри (Olaf and Lars Petri), учившимися в Виттенберге, и Ларсом Андерсоном (Lars Andersson). Они выпустили шведский перевод Библии, сделанный на основе немецкой Библии Лютера, и руководили образовательной реформой в стране. Шведская Реформация была очень консервативна, сохранив епископство и претензию на апостольскую преемственность вкупе со многими католическими традициями, обрядами и церемониями, такими как почитание святых, молитвы за умерших и экзорцизм. Потребовалось еще одно поколение, прежде чем лютеранство распространилось по всей стране. Обращенной и сохранившей лютеранство Швеции было суждено сыграть великую политическую роль в следующем веке.

Будучи частью Швеции, Финляндия последовала за нею. Великий финский реформатор Микаэль Агрикола (1508—1557) учился и преподавал в Виттенберге. Он перевел на финский язык Новый Завет, Псалтирь и некоторых пророков, таким образом содействовав развитию финского литературного языка.

Главным центром лютеранства в Прибалтике стал город Рига. Германские купцы-лютеране в Прибалтике были активнейшими миссионерами нового движения. Уже в 1523 году в Риге ощущалось сильное евангельское влияние, а в 1539 избрали евангельского архиепископа. Ливония и Эстония последовали примеру Риги. В 1561 году магистр Ливонских меченосцев в Курляндии обратился в лютеранство и объявил свои земли светским герцогством под протекцией короля Польши.

Распространение лютеранства

«Неверные турки», постоянно беспокоившие Карла и Фердинанда и периодически вынуждавшие их защищаться, совершенно непреднамеренно дали возможность евангельскому движению оправиться от гонений со стороны империи, что было необходимо для дальнейшего его развития. 1526 год, в который турки одержали большую победу под Мохачем, был годом, когда Карл пошел на уступки во время сейма в Шпейере, на некоторое время гарантировав лютеранству безопасность посредством введения принципа примирительного разрешения разногласий. Подозрительное отношение папы к Карлу и его враждебность к сейму, а также дела Габсбургов с французами в Италии и страх перед турками в Венгрии дали лютеранству драгоценное время для консолидации и распространения. Озабоченность императора лютеранским движением и стремление с ним покончить стали очевидны на сейме 1529 года в Шпейере и проявились с запозданием в год, когда Сулейман осадил Вену — после того, как опасность полностью миновала. Объявленная Фердинандом и католическими князьями на сейме 1530 года в Аугсбурге расправа над еретиками не была осуществлена по причине распространившихся слухов о крупном вторжении турок 1532 года. Религиозное перемирие, одобренное рейхстагом в том же году, отложило решение религиозного вопроса до созыва церковного Собора и запретило ведение процессов против лютеран в высшем императорском суде. Протестанты ответили поддержкой военных усилий против турок. В эти годы лютеране набрали такую силу, что даже поражение Шмалькальденского союза в войне 1546 года не было для них фатальным, а в 1555 году в Аугсбурге они добились официального признания своего существования как церковного сообщества. Евангельские верующие рассматривали свое спасение как деяние Божие и сравнивали Сулеймана с персидским царем Киром[30], которого Бог использовал для освобождения Израиля, хотя тот и не веровал в Него.

Евангельское движение распространялось в Империи многими каналами и невидимыми путями. От крестьянина до князя лютеране свидетельствовали о своей обновленной вере. Идеи распространялись из уст в уста, через брошюры и книги. Простое обозначение на политической карте распространения лютеранства или перечисление городов и земель по датам их обращения не может полностью отразить борьбу в человеческом сознании, стычки и крики, мученичества, гонения и жертвы.

Распространение Реформации в городах и землях происходило по общей схеме. На местах обычно преобладало критическое и враждебное отношение к Римской церкви, епископам и местному клиру. Кроме того, на местах зачастую уже существовали активные реформаторские группы, которые затем преобразовывались в лютеранские общины. Так произошло, например, в Нюрнберге, где последователи Иоганна Штаупица, духовника Лютера, приняли лютеровское учение, — а также в Аугсбурге и других городах. Городской совет или князь либо приглашал сам, либо терпел евангельских проповедников, подготавливавших народ к радикальным переменам, происходившим как следствие. Так совет Нюрнберга и городской секретарь Лазарь Шпенглер трудились над евангельской реформой вместе с проповедником Венцеслом Линком (Wenceslas Linck). Проповедник Иоганн фон Цвик (Johannes von Zwick) сыграл важную роль в обращении Констанца, хотя войска Габсбургов вскоре захватили город и силой реставрировали католицизм. Перечень городов, ставших лютеранскими, включал в себя на юге Эслинген, Рейтлинген, Мемминген, Линдау, Аугсбург, Нюрнберг и Регенсбург, а на севере — Магдебург, Эрфурт, Хальберштадт, Данциг и Бремен.

Страсбург стал ключевым для Реформации городом благодаря своему важному положению на торговом перекрестке Рейна и своей традиционно умеренной теологии, средней между лютеранством и реформатством в Швейцарии. В Страсбургском соборе известный проповедник Гейлер фон Кайзерсберг (Geiler von Kaisersberg) выступал на злобу дня и призывал к реформе. В Страсбурге существовало общество гуманистов-реформаторов, которым руководил ревностный моралист Яков Вимпфелинг (Jacob Wimpfeling). Талантливый политический деятель, городской секретарь Яков Штурм (Jacob Sturm) стал лютеранином. Книгоиздатели большими тиражами публиковали труды Лютера и Меланхтона. Первым Страсбургским лидером Реформации стал Маттиас Зелль (Matthias Zell), священник и руководитель исправительного дома, проповедовавший в боковой капелле собора с 1521 года, со своей женой Екатериной, вышедшей за него в 1523 году. Будучи талантливым оратором, он критиковал извращения и проповедовал евангельскую весть перед огромными аудиториями. Он и Екатерина постоянно защищали и принимали таких сектантов как анабаптисты и были открыты к мистическим идеям о внутреннем свете таких религиозных мыслителей как Каспар Швенкфельд.

В 1523 году в город прибыл Мартин Буцер (1491—1551), незнакомец, который быстро принял на себя руководство движением. Еще мальчиком он стал доминиканцем, учился в Шлеттштадской латинской школе в Эльзасе и был знаком с эразмитом, молодым гуманистом Беатием Ренанием. В 1518 году он услышал и полностью принял то, как Лютер отстаивал свои теологические позиции перед августинцами в Гейдельберге. Он участвовал в Рыцарском восстании, будучи капелланом фон Зиккингена. В 1523 году городской совет Страсбурга узаконил евангельскую проповедь с кафедр городских церквей, а в следующем году, согласно новым постановлениям о церковном устройстве, евангельские проповедники реорганизовали приходы. Таким образом общественное сознание готовилось к новым отношениям гражданского права и учениям библейских реформаторов, а Буцер, при умелом содействии Вольфганга Капитона (1478—1541), бывшего гуманиста-эразмита, ставшего реформатором, работал над осуществлением модели христианского общества. Традиционно город был необычайно терпим и гостеприимен ко всякого рода протестантским беженцам. Эдикт от 27 июня 1527 года составили для защиты города от беспорядков со стороны фанатиков.

В 1530 году в Аугсбурге четыре южно-германских города: Страсбург, Констанц, Линдау и Мемминген представили доктринальное исповедание Confessio tetrapolitana, написанное Буцером и Капитоном. В исповедании очевидны настроения швейцарских реформаторов, в том числе отказ следовать лютеранскому учению о реальном присутствии Тела и Крови Христа в Причастии и соответственно вольное отношение к этому вопросу, жесткая критика обрядов и акцент на превосходстве авторитета Писания над авторитетом Церкви. Однако в 1536 году Страсбургские реформаторы совершили поездку в Саксонию и заключили Виттенбергское соглашение по доктринальным вопросам, в том числе и о Вечере Господней, под которым подписались также Лютер и Меланхтон. В 1540 и 1541 годах вместе с Жаном Кальвином и Меланхтоном Буцер посещал дискуссии с католическими теологами в Вормсе и Регенсбурге, всегда стремясь к единству. Его настрой поддерживала вторая жена, благодетельная вдова Вибрандис, пережившая двоих мужей, а также реформаторы Эколампадий и Капитон. Когда после победы императорской армии в 1546 году город был вынужден принять интерим императора, Яков Штурм на коленях просил у Карла поблажки, а Буцер уехал из своего города в Англию Эдуарда VI и окончил свои дни кэмбриджским профессором богословия. Его страстная книга De regno Christi описывает идеальное общество, царство Христа на земле, над которым он так усердно трудился в Страсбурге.

В Страсбурге приняла ясные очертания новая форма протестантского образования. До того ученики поступали в университеты сразу после окончания соборных, монастырских или городских школ в возрасте всего двенадцати—пятнадцати лет. Под руководством Лютера и Меланхтона была учреждена средняя школа, или гимназия, сочетавшая подготовку к обучению в университете, изучение искусств, литературы и основ евангельской веры. Меланхтон лично активно участвовал в открытии такой школы в Нюрнберге. Памятник ему в натуральную величину до сих пор стоит перед парадным входом. Николай фон Амсдорф, помогавший Лютеру при переводе Ветхого Завета, способствовал открытию школы такого типа в Магдебурге, где был пастором и реформатором. В Страсбурге основателем и директором евангельской гуманистической школы стал Яков Штурм, опубликовавший в 1537 году свою брошюру О правильном преподавании литературы в школах, которая имела широкий успех. Также были основаны новые лютеранские университеты в Марбурге, Кёнигсберге, Йене и других местах, имевшие евангельские теологические факультеты для обучения нового поколения протестантских служителей.

Лютеранство приобрело одну из первых своих обширных территорий, когда Альбрехт фон Гогенцоллерн[31], магистр Тевтонского ордена, по совету Лютера объявил свои владения в Восточной Пруссии светским герцогством под протекторатом польского короля. Его брак с дочерью короля Дании Фредерика I в значительной степени повлиял на распространение Реформации в этой стране. Третье десятилетие шестнадцатого века стало периодом перехода новых крупных земель на сторону лютеран. В Вюртемберге герцог Ульрих, изгнанный и смещенный Габсбургами в 1519 году, вернул себе власть при содействии Филиппа Гессенского и французов в 1534 году. Он обратил землю в протестантство при помощи Иоганна Бренца, разработавшего школьную программу и церковную реформу, включавшую в себя новую литургию. В тот же год Померания перешла в лютеранство и приняла в 1535 году евангельское церковное уложение, подготовленное Иоганном Бугенгагеном. Курфюрст Иоахим II (1535—1571) реформировал Бранденбург в 1539 году, хотя был настолько консервативен, что до 1543 года сохранил нетронутым епископат. Но вероятно наибольшей радостью для виттенбергских реформаторов было обращение в лютеранство герцогства Саксония в 1539 году. В тот год умер непримиримый враг Лютера герцог Георг, и его преемник герцог Генрих (1539—1541) вскоре принял Реформацию. Можно представить удовлетворение Лютера от прочтения праздничной проповеди в том же зале в Лейпциге, где за двадцать лет до того он дискутировал с доктором Экком.

Еще одним достойным внимания завоеванием внутри империи лютеранство обязано обращению Брунсвика-Вольфенбюттеля (Brunswick-Wolfenbuttel) и части Палатината. Северо-западная часть империи вскоре стала очень близка к обращению в протестантство, когда архиепископ Кёльнский, Германн фон Вид (Hermann von Wied), вызвал Буцера и Меланхтона реформировать архидиаконию, но был смещен, и протестантский герцог Вильям Клевский под военным давлением Карла восстановил на своих землях католицизм. В этой части Германии процесс был обращен вспять, и территория в дальнейшем осталась католической.

РАСПРОСТРАНЕНИЕ В СЕВЕРНОЙ И ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ

Реформация вышла за пределы империи и достигла скандинавских стран уже в двадцатых и тридцатых годах шестнадцатого века. На севере Реформация навязывалась сверху при незначительной спонтанной поддержке со стороны народа. Датский король Кристиан II (1513—1523), казнивший в один день восемьдесят своих шведских противников, попытался ввести Реформацию в Дании, надеясь присоединить Швецию для создания сильного единого государства, но оппозиция датского духовенства, дворянства и довольно сильной шведской аристократии вынудили короля бежать в 1523 году. В изгнании он посетил Виттенберг и подарил жене Лютера Катарине красивое кольцо, которым она всегда дорожила как памятью о добром поступке неистового и безрассудного человека. Его преемник Фредерик I (1523—1533) был весьма расположен к Реформации и всегда помнил пример своего удачливого зятя герцога Альбрехта Прусского, но был связан обещанием консервативному дворянству не предпринимать шагов против старой церкви. В собственных герцогских землях, Шлезвиге и Гольштейне, он разрешил евангельскую проповедь и назначил судебным капелланом евангельского проповедника Ханса Таусена, обучавшегося в Виттенберге. В 1527 году он убедил сейм в Оденсе проявить терпимость к лютеранам в ожидании созыва Собора. В 1529 году Кристиан Петерсен опубликовал датский перевод Нового Завета, оказавший сильное влияние на формирование современного датского языка. Полномасштабная Реформация не была возможна до 1536 года, когда следующий король Кристиан III (1534—1559) ввел положение о новой евангельской церкви, составленное странствующим приверженцем протестантизма, лютеранским «доктором Поммером», померанским и виттенбергским проповедником Иоганном Бугенгагеном. Семь епископов стали суперинтендентами, хотя титул епископа был позднее восстановлен в новом значении. Король стал главою церкви, являясь архиепископом, а через некоторое время было официально принято Аугсбургское вероисповедание.

Успех Кристиана III в реформировании Дании совпал с его политическими и военными победами над Норвегией. Из-за того что норвежцы поддержали датских диссидентов в гражданской войне между двумя Кристианами, теперь он вынудил их отказаться от независимости и принять лютеранство как официальное исповедание. С Исландией, тогда норвежской провинцией, произошло то же.

По стечению обстоятельств, между 1521 и 1523 годом лютеранство переплелось с национальным движением шведов за независимость от Дании. Новый король Густав Ваза (1523—1560) возглавил движение сопротивления датчанам и 7 июня 1523 года был коронован шведским парламентом. Сам он благоволил к лютеранству и, кроме того, верил, что введение лютеранства укрепит движение за независимость. В 1527 году в Вестеросе он вынудил парламент принять решение о переходе церковного имущества к королю и разрешить евангельскую проповедь. Ему весьма содействовала пропаганда лютеранских идей двумя братьями Олафом и Ларсом Петри (Olaf and Lars Petri), учившимися в Виттенберге, и Ларсом Андерсоном (Lars Andersson). Они выпустили шведский перевод Библии, сделанный на основе немецкой Библии Лютера, и руководили образовательной реформой в стране. Шведская Реформация была очень консервативна, сохранив епископство и претензию на апостольскую преемственность вкупе со многими католическими традициями, обрядами и церемониями, такими как почитание святых, молитвы за умерших и экзорцизм. Потребовалось еще одно поколение, прежде чем лютеранство распространилось по всей стране. Обращенной и сохранившей лютеранство Швеции было суждено сыграть великую политическую роль в следующем веке.

Будучи частью Швеции, Финляндия последовала за нею. Великий финский реформатор Микаэль Агрикола (1508—1557) учился и преподавал в Виттенберге. Он перевел на финский язык Новый Завет, Псалтирь и некоторых пророков, таким образом содействовав развитию финского литературного языка.

Главным центром лютеранства в Прибалтике стал город Рига. Германские купцы-лютеране в Прибалтике были активнейшими миссионерами нового движения. Уже в 1523 году в Риге ощущалось сильное евангельское влияние, а в 1539 избрали евангельского архиепископа. Ливония и Эстония последовали примеру Риги. В 1561 году магистр меченосцев в Курляндии обратился в лютеранство и объявил свои земли светским герцогством под протекцией короля Польши.

Польша Ягеллонов простиралась от реки Висла на западе до Днепра на востоке, почти достигая Черного моря. Кроме поляков, эту разнородную в этническом и религиозном отношении страну также населяли римо-католические литовцы, греко-православные малороссы, а города западной Польши изобиловали торговыми поселениями немцев и евреев, игравших важную роль в экономической жизни страны. Реальная власть короля была незначительна, потому что магнаты[32] практически обладали автономией, а в 1505 году польский сейм принял закон, согласно которому рассмотрение нового дела этим органом было возможно только с согласия всех трех сословий, и еще один, запретивший королю содержание боеготовой армии. В силу глубокой децентрализованности страны, полное ее обращение по инициативе короля, согласно известной схеме, было невозможно. Не обладавший значительной властью король Сигизмунд II Август[33] (1548—1572) не мог справиться с поражением на всех фронтах, отступая перед Иоаном IV Московским, пасуя перед союзом Бранденбурга и Восточной Пруссии Гогенцоллернов, идя на все новые и новые уступки аристократии, особенно в Малой Польше[34], т.е. в юго-западных землях долины Вислы.

Именно в этой области Реформация укоренилась более всего. По имеющимся данным, там существовало 265 протестантских общин, что можно сравнить со 120 протестантскими общинами в Великой Польше[35] на северо-западе. В Западной Пруссии и «Великой Польше» лютеранские церкви и Богемские братья[36] составляли большинство, в то время как в Малой Польше развивалась церковь в духе Кальвина, от которой отпочковывались группы, оспаривавшие учение о Троице. Центр этого движения, прозванного социнианским[37] в честь основателей Лелио Социна и его племянника Фауста Социна (1539—1604), находился в Ракове, где располагалась их церковная школа, и где был напечатан их собственный катехизис, а также исповедание веры (Второй Раковский катехизис 1605 года). В 1638 году их школу разрушили, а в 1658 году их выдворили из Польши как «арианскую секту»[38]. Многообразный протестантизм процветал в Польше лишь на протяжении шестидесяти лет. Со временем Римский Католицизм приобрел статус национальной религии, став важным объединительным фактором, отделявшим поляков от русского Православия на востоке, прусского Лютеранства на севере и востоке.

Идеи Лютера поначалу часто отождествлялись с идеями Яна Гуса[39], богемского еретика, сожженного в Констанце. На дебатах в Лейпциге Лютер заявил, что не все осужденные Собором тезисы Гуса были ложными. В 1523 году Лютер даже посвятил книгу пражскому городскому совету, призывая его порвать с Римом. Логично было ожидать, что Лютеранство утвердится в Богемии. Но на деле оно распространилось только среди германцев на севере и в Моравии. Богемские братья, радикальные гуситы, одобрительно смотрели на Лютеранство, в то время как более консервативные утраквисты[40], заключившие мир с Католической церковью, успешно препятствовали объединению различных направлений с новым протестантизмом. Конрад Кордат (Conrad Cordatus), студент Лютера, записавший его Застольные речи, донес евангельскую веру до словацких шахтеров, где Лютеранство выжило в последующие столетия.

В условиях непримиримой враждебности и гонений со стороны Фердинанда[41] наиболее удивительно распространение протестантизма в придунайских землях Габсбургов. В Лютеранство обратились не только города верхней Венгрии, населенные большим числом немцев, но даже большинство мадьярских магнатов. Со временем к их числу примкнула семья Яна Заполя, прежнего короля под турецким игом. Наиболее влиятельным реформатором был Маттиас Девэ Биро (Mathias Devai Birо), виттенбергский студент и друг Меланхтона. В 1543 году он вернулся из своего швейцарского изгнания, чтобы повести протестантское движение в направлении Гельветического исповедания. В Австрии многие влиятельные дворяне-землевладельцы тоже стали лютеранами, но основные центры движения располагались в таких городах как Грац и Клагенфурт. На время показалось, что вся Австрия может перейти в протестантский лагерь, выскользнув из рук Габсбургов, но те вновь постепенно укрепляли хватку.

БОРЬБА ЗА ВЫЖИВАНИЕ

Лютер был бойцом, осознававшим неизбежность конфликта между старым и новым. Он предвидел наихудшее:

«Желание успокоить этот шум — есть не что иное, как противление Слову Божию и устранение его с пути. Куда бы ни приходило Слово Божие, оно приходит изменить и обновить мир... Вы не понимаете, что шум и опасности возрастают в мире вместе с истиною и деяниями Божиими. По этой причине вы страшитесь, что Небеса оглушат вас. А я, по благодати Божией, ясно различаю эти вещи, ибо предвижу другой, превосходящий нынешние крики шум, который поднимется в грядущих веках. По сравнению с тем ревом эти вопли не громче, чем легкое дуновение ветерка или тихое журчание ручья».[42]

При этом Лютер непреклонно возражал против применения силы и пролития крови ради защиты вероучения или жизни. Однако годы спустя юристы убедили его в праве протестантских князей воевать ради самозащиты, когда император посылал против них войска, что значительно превышало его императорские полномочия. В любом случае, не Лютеру было принимать практические решения по организации защиты от Габсбургов и католических князей.

Не предвещающие добра действия начались уже в июле 1525 года, когда некоторые католические князья, среди которых стоит отметить герцога Георга Саксонского, Альберта Майнцского, Иоахима I Бранденбургского, Эриха и Генриха Брунсвикских (Erich and Henry of Brunswick), для искоренения евангельского учения образовали Дессаузский союз. Молодой евангельский правитель Филипп Гессенский вместе с курфюрстом Иоганном Фридрихом Саксонским и несколькими мелкими князьями ответили образованием Готасского (Gotha) союза, который еще назывался Торгауским союзом — по названию города, в котором в феврале 1526 этот союз был утвержден. В том же году Гессен и Саксония организовали поместные церкви с протестантским уставом. Напряжение возросло, когда в 1528 году Отто фон Пакку (Otto von Pack) из администрации герцога Георга Саксонского было доложено о существовании заключенного католическими князьями союза с целью уничтожения лютеран. Подозрительность и враждебность сохранились несмотря даже на то, что письмо с сообщением о существовании такого соглашения оказалось фальшивкой. В феврале 1531 года большое число протестантских князей создали Шмалькальденский союз, чтобы не допустить выполнение решения Аугсбургского сейма, приговорившего к уничтожению Лютера и евангельское движение. Был разработан юридический постулат, согласно которому власть удельных князей является прямым божественным установлением, а власть императора вторична, в силу того что он избран курфюрстами от имени князей. Последовало десятилетие относительного спокойствия и дальнейшего распространения лютеранства.

Протестантский лагерь подвергся чувствительному удару из-за скандала, вызванного двоеженством Филиппа Гессенского и его сепаратного договора с императором. По-видимому, жене Филиппа Кристине, дочери герцога Саксонского, не удалось удовлетворить темперамент князя. Роковой женщиной в этой драме стала Маргарет фон дер Цаал (Margaret von der Saal), придворная красавица, мать которой устроила дочери выгодный брак. В годы своей молодости Филипп был законченным блудником, но теперь протестантская мораль не позволяла ему столь свободно выходить за рамки закона, — по крайней мере, данного закона. Жена Филиппа дала согласие на второй брак, а Лютер, Меланхтон и Буцер[43] высказали свое духовное суждение, что двоеженство предпочтительнее развода, поскольку подтверждается практикой Ветхого Завета. При всей необычности такого ответа, он был аналогичен совету, данному папой Климентом VII[44] Генриху VIII[45] в качестве решения дилеммы[46]. Лютер наивно верил в искренность и силу угрызений совести Филиппа и полагал, что его второй брак был меньшим из двух зол. После заключения второго брака в марте 1540 года поднялся большой шум. Филипп преступил законы империи, поставив свой титул и земли под угрозу. Осознав свою уязвимость, 13 июня 1541 года Филипп заключил сепаратный мирный договор с императором. Договор был подписан его зятем Морицем Саксонским, некоторое время спустя покинувшим Шмалькальденский союз, перейдя на сторону императора, что стало страшным ударом для протестантской обороны и равновесия сил в империи. Карл был готов атаковать своих врагов.

В 1545 году в Тренте был созван Собор. 18 февраля 1546 года умер Лютер. Казалось, все благоприятствовало окончательному решению проблемы с ересью в империи. Карл выступил со своей армией в 1546 году вместе с папой Павлом III[47], герцогом Фердинандом[48], герцогом Вильгельмом Баварским, Морицем Саксонским и несколькими мелкими евангелическими князьями в качестве союзников. За год он покорил Южную Германию и принудил южно-германские протестантские города к капитуляции. Затем он двинулся в Северную Германию и 24 апреля 1547 года при Мюльберге основательно разбил лютеранские силы, взяв в плен курфюрста Иоганна Фридриха Саксонского и эрцгерцога Филиппа Гессенского. При капитуляции Виттенберга 19 мая 1547 года к Морицу перешли от Иоганна Фридриха права курфюрста и многие территории, включая Виттенберг.

В июне 1548 года Карл изложил основные положения католического учения в документе, известном как Аугсбургский интерим, и попытался навязать его немцам. Меланхтон и католический епископ Пфлюг Наумбургский (Pflug of Naumburg) составили свой вариант изложения учений, известный как Лейпцигский интерим, который, как они надеялись, был более приемлем для лютеран, но встретил сильное сопротивление, потому что многие протестантские города и земли открыто отвергли такой вариант. В этой ситуации отличавшийся макиавеллевским характером Мориц увидел для себя выгодную возможность. Он искусно продвинулся на руководящее положение в Шмалькальденском союзе. Союз уже пожертвовал французскому королю Генриху II[49] города Мец, Туль и Верден в обмен на помощь в сопротивлении императору. Император Карл подвергся военному поражению и позору, не сумев взять Мец. Неожиданно напав на Карла, курфюрст Мориц окружил императорские войска близ Рёйтте[50] и вынудил их сдаться. Под Инсбруком[51] он почти захватил в плен самого императора. Карл бежал на юг через перевал Бреннер, отступив к Лиенцу и Филлаху. Поражение вызвало у него шок, от которого он так и не оправился. В Пассауском соглашении августа 1552 года император вынужден был выдать Филиппа так же, как выдал Иоганна Фридриха, и позволить лютеранам проповедовать свое учение до следующего заседания рейхстага.

В 1555 году на Аугсбургском сейме полный провал попыток императора подавить Реформацию в империи был признан официально. Протестантские князья выдвинули на сейме целый ряд различных требований: от консервативной Саксонии, наиболее озабоченной обеспечением стабильного мира, до герцога Кристофа Вюрцбургского (Christoph of W.), добивавшегося уступок, которые бы гарантировали Реформации дальнейшие успехи. После утомительных переговоров, длившихся с февраля по сентябрь, были составлены условия Аугсбургского религиозного мира, заключение которого вызвало всеобщую радость. Лютеранским городам и землям гарантировалась безопасность, и все обязались хранить вечный и безусловный мир. Принцип cujus regio, ejus religio[52] теперь уравнял лютеран с католиками, т.е. каждая земля получила право самостоятельно избирать себе официальную религию. Церковное имущество, находившееся в распоряжении протестантов до Пассауского соглашения, должно было остаться в их руках, но с этого момента любой обращавшийся в протестантизм католический епископ терял свой сан, земли и привилегии, что называлось reservatio ecclesiastica[53]. Религиозный мир принес право, о котором еще при жизни ходатайствовал Лютер: христианам было разрешено свободно перемещаться из одной земли в другую, более отвечающую их религиозным убеждениям. С провозглашением мира, по всем лютеранским землям звонили колокола, — наконец было отвоевано право мирного сосуществования. Со всеми его компромиссами и недостатками, Аугсбургский мир принес земле относительное спокойствие до тех пор, пока более чем полтора столетия спустя не разразилась ужасная Тридцатилетняя война.

Император Карл основательно устал и пал духом. При драматических обстоятельствах в 1556 году он отрекся от всех титулов и, тщательно подготовив своему сыну Филиппу[54] преемственность на престолах Испании, Голландии и испанской Италии, а своему брату Фердинанду императорский трон, уединился в замке близ монастыря Сан Жеронимо де Юсте в Испании, чтобы подготовиться к отходу в мир иной. Там он и умер в сентябре 1558 года. Он вознес власть Габсбургов до наивысшей точки. Однако жизнь императора была трагична и печальна. Как в победах, так и в поражениях осознание временности этой земной жизни и надежда на лучшую грядущую жизнь сохранили его от высокомерия и глубокого отчаяния. Честный и целеустремленный, он был человеком потрясающего характера. Достаточно иронии в том, что его сравнивали с Лютером, который стремился реформировать старую церковь, а основал новую, и с Колумбом, который искал древний Восток, а открыл Новый Свет. В свою очередь Карл был предан идее обновления средневекового идеала всемирной монархии, а на самом деле позволил империи ослабнуть и заложил основы испанской империи, испанской гегемонии в Европе.

________________________________________
[1] Еккл. 10:17. — Прим. ред.
[2] МЕХЕЛЕН (Малин) (флам. Mechelen, франц. Malines), город в Бельгии, на р. Диль. — Прим. ред.
[3] АДРИАН VI. — Прим. ред.
[4] КУРФЮРСТЫ (нем. Kurfursten, букв. князья-избиратели), в «Священной Римской империи» князья (духовные и светские), за которыми с 13 в. было закреплено право избрания императора. Юридически коллегия курфюрстов была оформлена Золотой буллой 1356. — Прим. ред.
[5] АХЕН (Aachen), город в Германии, земля Сев. Рейн-Вестфалия. Известен с 1 в. как римское поселение Акве-Грани у целебных источников. В кон. 8—нач. 9 вв. главная резиденция Карла Великого. — Прим. ред.
[6] ИБЕРИЯ (Iberia; от наименования иберов), древнее название Испании. — Прим. ред.
[7] ЯГЕЛЛОНЫ (Jagiellonowie), королевская династия в Польше в 1386—1572, Великом княжестве Литовском в 1377—1401, 1440—1572, Венгрии в 1440—44, 1490—1526, Чехии в 1471—1526. Основатель: Ягайло. — Прим. ред.
[8] ГАНЗА (нем. Hanse), торговый и политический союз северо-немецких городов в 14 (окончательное оформление) 16 вв. (формально до 1669) во главе с Любеком. Ганзе, осуществлявшей посредническую торговлю между Зап., Сев. и Вост. Европой, принадлежала торговая гегемония в Сев. Европе. В Ганзу входило до 100 городов, в т. ч. Ревель (Таллинн), Дерпт (Тарту), Рига и др. С кон. 15 в. начался упадок Ганзы. — Прим. ред.
[9] КРИСТИАН II (Christian) (1481—1559), король Дании и Норвегии в 1513—23, Швеции в 1520—23; из Ольденбургской династии. В последний раз в 1520 восстановил датско-шведскую унию, расправившись с ее противниками (см. Стокгольмская кровавая баня). Свергнут датскими дворянами. — Прим. ред.
[10] Впоследствии король Франциск I.
[11] ОРЛЕАНСКИЙ ДОМ, младшие ветви королевских династий Валуа и Бурбонов. Наиболее известные представители: французские короли Людовик XII (правил в 1498—1515) и Луи Филипп (правил в 1830—48). — Прим. ред.
[12] ГЕНРИХ II (Henri) (1519—59), французский король с 1547, из династии Валуа. Учредил в 1547 «Огненную палату». Войска Генриха II заняли в 1552 епископства Мец, Туль, Верден (в «Священной Римской империи»). В 1559 подписал Като-Камбрезийский мир, завершивший Итальянские войны 1494—1559. — Прим. ред.
[13] ЕКАТЕРИНА МЕДИЧИ (Catherine de Medicis) (1519—89), французская королева с 1547, жена Генриха II. В значительной мере определяла государственную политику в период правления сыновей: Франциска II (1559—60), Карла IX (1560—74), Генриха III (1574—89). Одна из организаторов Варфоломеевской ночи.
[14] ГЕНРИХ VIII (1491—1547), английский король с 1509, из династии Тюдоров. При Генрихе VIII проведена Реформация. В 1534 провозглашен главой англиканской церкви. В 1536 и 1539 проведена секуляризация монастырских земель. Издал ряд законов против экспроприированных крестьян. — Прим. ред.
[15] КАЛЕ (Calais), город во Франции, порт у пролива Па-де-Кале. В сер. 14— сер. 16 вв. городом владели англичане. — Прим. ред.
[16] АНЖУ (Anjou), историческая область во Франции. Включает департаменты Мен и Луара и частично Эндр и Луара, Майен, Сарта. Главный город Анже. — Прим. ред.
[17] СФОРЦА (Sforza), династия миланских герцогов в 1450—1535 (с перерывом в нач. 16 в.). Главный представитель Франческо Сфорца. — Прим. ред.
[18] ЕКАТЕРИНА АРАГОНСКАЯ (Catherine of Aragon) (1485—1536), первая жена английского короля Генриха VIII (с 1509). Его развод с Екатериной Арагонской (официально в 1533) и женитьба на Анне Болейн послужили поводом для разрыва с папой римским и начала Реформации в Англии. — Прим. ред.
[19] КЛИМЕНТ VII (Clemens) (в миру Джулио де Медичи, Giulio de Medici) (1478—1534), папа римский с 1523. Архиепископ Флоренции и кардинал (1513). После ряда колебаний перешел на сторону Франциска I Французского в его борьбе с императором Карлом V, что привело к разграблению Рима императорскими войсками в 1527. Отказался расторгнуть брак Генриха VIII Английского с Екатериной Арагонской, что явилось поводом к Реформации в Английской церкви и отделению ее от Рима. Покровительствовал Рафаэлю, Микеланджело, Челлини. — Прим. ред.
[20] БОЛЕЙН (Boleyn) Анна (ок. 1507—36), вторая жена английского короля Генриха VIII. Развод Генриха с Екатериной Арагонской и женитьба на Болейн (1533), не признанные папским двором, послужили поводом для разрыва с папой и проведения Реформации в Англии. Казнена по обвинению в супружеской неверности. — Прим. ред.
[21] ДОРИА (Doria) Андреа (1466—1560), генуэзский адмирал. Отстаивая независимость Генуи, из тактических соображений служил в ходе Итальянских войн сначала (1522—25, 1527—28) французскому королю Франциску I, затем, изменив ориентацию, императору «Священной Римской империи» Карлу V. С 1528 фактически правитель Генуэзской республики. В 1547 подавил заговор Фиески.
[22] СУЛЕЙМАН I КАНУНИ (Suleyman I Kanuni) (в европейской литературе Сулейман Великолепный) (1495—1566), турецкий султан в 1520—66. При нем Османская империя достигла высшего политического могущества. Завоевал часть Венгерского королевства, Закавказья, Месопотамию, Аравию, территории Триполи и Алжира. — Прим. ред.
[23] ГЕНРИХ II (Henri) (1519—59), французский король с 1547, из династии Валуа. Учредил в 1547 «Огненную палату». Войска Генриха II заняли в 1552 епископства Мец, Туль, Верден (в «Священной Римской империи»). В 1559 подписал Като-Камбрезийский мир, завершивший Итальянские войны 1494—1559. — Прим. перев.
[24] ЯНЫЧАРЫ (тур. yeniceri, букв. новое войско), турецкая регулярная пехота, создана в 14 в. Первоначально комплектовалась из пленных юношей, позже путем насильственного набора мальчиков из христианского населения Османской империи. Ликвидирована в 1826 Махмудом II. — Прим. ред.
[25] ИОАННИТЫ (госпитальеры, Мальтийский орден, Родосские рыцари), духовно-рыцарский орден св. Иоанна (Александрийского, впоследствии Иоанна Крестителя) при госпитале в Иерусалиме. Основан около 1070 как братство, обслуживающее паломников и немощных (отсюда название госпитальеры). В 1291, с потерей христианских владений в Палестине, иоанниты переселяются на Кипр, в 1310 они отвоевали у Византии Родос, но под натиском турок в 1522 покинули его, а в 1530 получили в лен от германского императора Карла V Мальту, которой владели вплоть до 1798. Кроме островных государств, иоанниты владели также двумя независимыми территориями в Германии: Хайтерсхаймом и Зонненбургом. — Прим. ред.
[26] ФЕРДИНАНД I (Ferdinand) (1503—64), император «Священной Римской империи» с 1556, австрийский эрцгерцог; первый король в Чехии и Венгрии из династии Габсбургов (с 1526). Брат Карла V. — Прим. ред.
[27] ШВАБСКИЙ СОЮЗ, союз рыцарей имперских городов, а затем и князей Юго-Зап. Германии. Основан в 1488 в г. Эслинген (Швабия). Стал орудием князей. Его войска участвовали в Крестьянской войне 1524—26. Существовал до кон. 1533—нач. 1534. — Прим. ред.
[28] ЛЕПАНТО (Lepanto), прежнее название г. Нафпактос (Греция); около Лепанто у входа в зал. Патраикос 7 октября 1571 испано-венецианский флот разгромил турецкий флот; последний крупный бой гребных флотов. — Прим. ред.
[29] См. 1 Езд. 1—2 и далее. — Прим. ред.
[30] См. 1 Езд. 1—2 и далее. — Прим. ред.
[31] В 1525 магистр Альбрехт Бранденбургский, перейдя в протестантизм, по совету Мартина Лютера секуляризовал земли Тевтонского ордена в Пруссии, превратив их в светское герцогство. — Прим. ред.
[32] МАГНАТЫ (позднелат. magnates — знатные люди, предводители, от лат. magnus — большой, великий), крупные феодалы, родовитая и богатая знать. У них на службе находились более мелкие дворяне, шляхта. — Прим. ред.
[33] СИГИЗМУНД II Август (Sigismund II Augustus) (1520—72), король польский с 1548 (коронован в 1530), великий князь литовский с 1529, из династии Ягеллонов. Участник Ливонской войны 1558—83. При Сигизмунде II заключена Люблинская уния 1569. — Прим. ред.
[34] МАЛАЯ ПОЛЬША (Malopolska), историческая область Польши, в бассейне верхнего и среднего течения Вислы. Территория расселения вислян, с кон. 10 в. в Польском государстве. — Прим. ред.
[35] ВЕЛИКАЯ ПОЛЬША — историческая область Польши, расположенная в Великопольско-Куявской низменности (Nizina Wielkopolsko-Kujawska), главным образом в бассейне р. Варта. Самый древний город Познань. — Прим. ред.
[36] ЧЕШСКИЕ БРАТЬЯ (Богемские братья, Моравские братья, Община чешских братьев), религиозная секта в Чехии, основана в сер. 15 в. последователями П. Хельчицкого. Отрицали государство, сословное и имущественное неравенство, проповедовали отказ от насильственной борьбы. После поражения Чешского восстания 1618—20 разгромлены. — Прим. ред.
[37] СОЦИАНСТВО, или антитринитарное учение социан, — отрицало божественность Христа. Основатель социанства — Фауст Социн, развивший идеи своего дяди Лелио Социна. Церковная организация социан сильно напоминает кальвинистскую. — Прим. ред.
[38] АРИАНСТВО, течение в христианстве в 4—6 вв. Его зачинатель — священник Арий (ум. в 336) из г. Александрия. Ариане не принимали один из основных догматов официальной христианской церкви о единосущности Бога Отца и Бога Сына (Христа); по учению Ария, Христос — как творение Бога Отца — Существо, ниже Его стоящее. Арианство осуждено как ересь церковными соборами 325, 381. — Прим. ред.
[39] ГУС (Hus) Ян (1371—1415), национальный герой чешского народа, идеолог чешской Реформации. В 1402—03, 1409—10 ректор Пражского (Карлова) университета. Вдохновитель народного движения в Чехии против немецкого засилья и Католической церкви (порицал торговлю индульгенциями, требовал возвращения к принципам раннего христианства, уравнения в правах мирян с духовенством). Осужден церковным собором в Констанце и сожжен. — Прим. ред.
[40] Утраквисты — от лат. utrque; ЧАШНИКИ (каликстинцы, подобои), в Чехии в 1-й пол. 15 в. умеренное крыло гуситов, требовавшие причащения в обоих видах (Тела и Крови). Заключив в 1433 соглашение (Пражские компактаты) с католическими силами, нанесли (1434) решающее поражение таборитам у Липан. — Прим. ред.
[41] ФЕРДИНАНД I (Ferdinand) (1503—64), император «Священной Римской империи» с 1556, австрийский эрцгерцог; первый король в Чехии и Венгрии из династии Габсбургов (с 1526). Брат Карла V. — Прим. ред.
[42] Цитата из Э. Гордона Руппа, Праведность Божия (Лондон, 1953 г.), стр. 273.
[43] БУЦЕР (Bucer или Butzer) Мартин (1491—1551), деятель протестантской Реформации, первоначально монах-доминиканец, затем соратник Лютера. С 1523 в Страсбурге, с 1549 в Англии, профессор в Кембридже. Оказал влияние на Кальвина (учение об евхаристии и предопределении).
[44] КЛИМЕНТ VII (Clemens) (в миру Джулио де Медичи, Giulio de Medici) (1478—1534), папа Римский с 1523. Архиепископ Флоренции и кардинал (1513). После ряда колебаний перешел на сторону Франциска I Французского в его борьбе с императором Карлом V, что привело к разграблению Рима императорскими войсками в 1527. Отказался расторгнуть брак Генриха VIII Английского с Екатериной Арагонской, что явилось поводом к Реформации в Английской церкви и отделению ее от Рима. Покровительствовал Рафаэлю, Микеланджело, Челлини. — Прим. ред.
[45] ГЕНРИХ VIII (1491—1547), английский король с 1509, из династии Тюдоров. При Генрихе VIII проведена Реформация. В 1534 провозглашен главой англиканской церкви. В 1536 и 1539 проведена секуляризация монастырских земель. Издал ряд законов против экспроприированных крестьян. — Прим. ред.
[46] Климент VII посоветовал Генриху VIII оставить все так, как оно было в тот момент. То есть, сохраняя прежнюю жену, содержать любовницу. Это, по словам папы, было меньшим грехом, чем развод и повторная женитьба. — Прим. ред.
[47] ПАВЕЛ III (Paulus) (в миру Александр Фарнезе, Allessandro Farnese) (1468—1549), папа Римский с 1534. Кардинал с 1493. Вел борьбу с Реформацией, утвердил орден иезуитов (1540), подготовил и созвал в 1545 Тридентский (Трентский) собор.
[48] Очевидно, ФЕРДИНАНД I (Ferdinand) (1503—64), император «Священной Римской империи» с 1556, австрийский эрцгерцог; первый король в Чехии и Венгрии из династии Габсбургов (с 1526). Брат Карла V. — Прим. ред.
[49] ГЕНРИХ II (Henri) (1519—59), французский король с 1547, из династии Валуа. Учредил в 1547 «Огненную палату». Войска Генриха II заняли в 1552 епископства Мец, Туль, Верден (в «Священной Римской империи»). В 1559 подписал Като-Камбрезийский мир, завершивший Итальянские войны 1494—1559. — Прим. ред.
[50] Рёйтте — город в Тироле, Австрия. — Прим. ред.
[51] ИНСБРУК (Innsbruck), город в Австрии, административный центр земли Тироль, на р. Инн. — Прим. ред.
[52] Лат. — кто правит, тот определяет религию.
[53] Впрочем, эта оговорка не была утверждена официально. — Прим. ред.
[54] ФИЛИПП II (Felipe) (1527—98), испанский король с 1556, из династии Габсбургов. Его политика способствовала укреплению испанского абсолютизма. Усилил гнет в Нидерландах. Поддерживал инквизицию. Вел войны с Англией и Францией. Присоединил к Испании в 1581 Португалию. — Прим. ред.

{mospagebreak title=Глава 15. Цвингли и радикалы}

Глава 15
Цвингли и радикалы

Неприятельский солдат увидел изувеченное тело реформатора Ульриха Цвингли, лежавшее на поле битвы при Каппеле 11 октября 1531 года, и воскликнул: «Ты был гнусным еретиком, но чертовски хорошим швейцарцем!» И действительно, Цвингли был швейцарцем до мозга кости, и своим характером оказал большое влияние на национальный характер швейцарцев. Его программа реформ определила развитие швейцарской истории, и альпийское государство стало прообразом модели, в направлении которой предстояло развиваться разрозненной Европе.

Несмотря на то, что при Цвингли Швейцария номинально оставалась частью Священной Римской империи, она уже давно достигла вполне реальной политической независимости. Первоначальный союз 1291 года трех лесных кантонов Ури, Швица и Ундервальдена вырос в федерацию, состоявшую из тринадцати кантонов. Федерация была основана на соглашениях о совместной обороне и совместном парламенте, который собирался для обсуждения общих проблем, однако не имел значительной власти над фактически автономными кантонами. В Швейцарской войне 1499 года, или, как предпочитают ее именовать швейцарцы, Швабской войне габсбургский император Максимилиан I предпринял последнюю неудачную попытку силой вернуть швейцарцев под власть империи. Формально правление императора сохранялось до 1648 года, когда Вестфальским мирным договором независимость Швейцарии была признана официально. Склонность городов противиться феодальной власти епископов, обитавших за их пределами, развивалась еще до Реформации по мере того, как буржуазные городские советы приобретали все большую власть над поместными церквями кантонов. В таких уникальных условиях городов-республик развивалась под руководством Ульриха Цвингли германо-швейцарская Реформация.

Реформатор Цвингли

Своей выдающейся ролью Цвингли обязан не социальному положению, а врожденным способностям и блестящей образованности. Ульрих Цвингли (1484—1531) был «третьим мужем» Реформации (после Лютера и Кальвина), из просвещенного гуманиста став крупным церковным реформатором. Его отец, свободный крестьянин и старейшина деревни Вильдхаус в Тоггенбургской долине кантона Св. Галла, строил весьма честолюбивые планы в отношении своего сына и посылал его в лучшие из доступных школ. Восьми лет Ульрих поступил в школу города Везен, директором которой был его дядя, а в десять перевелся в Базель, где три года изучал латынь, диалектику и музыку у Грегора Бюнцли (Gregor Bьnzli) в школе Св. Теодора. В тринадцать под влиянием Генриха Вёльфлина (Heinrich Wцlflin), человека всерьез преданного идеалам гуманистического образования Возрождения и поселившего в своем ученике любовь к классике и уважение к музыке, он на два года переехал в школу города Берн (1496—1498). Бернские доминиканцы разглядели в Цвингли чрезвычайно одаренного юношу и уговаривали его постричься в их монастырь, но едва он начал свой испытательный годовой срок, как семья принудила его оставить монастырь, вскоре после чего он был отправлен для обучения в Венский университет.

За время его двухлетнего там пребывания (1500—1502) Вена, управляемая Максимилианом, произвела ужасное впечатление на молодого швейцарского студента. Архивные документы свидетельствуют о том, что однажды он был исключен (его имя вычеркнуто и на полях написано exclusus), возможно, за выражение антигабсбургских настроений. Наибольшей активностью в университете тех лет отличался Конрад Целтис, немецкий архигуманист, который одновременно был преподавателем классической литературы, руководителем отделения поэзии и математики, а также директором гуманистического театра. Цвингли углублял познания в области классической литературы и развивал свой музыкальный талант, учась играть на многих инструментах: лютне, арфе, флейте, виоле, тростниковой флейте и рожке. Он стал близким другом Генриха Глареана, который позднее был признан ведущим в Швейцарии музыкантом-гуманистом. Но будучи хорошим швейцарцем, Цвингли вернулся в Базель, где в 1504 году получил степень бакалавра искусств, а в 1506 году — магистра искусств. В Базеле он попал под прямое влияние доктора Томаса Виттенбаха, реформаторски настроенного эразмита, предпочитавшего изучение Нового Завета отцам Церкви, враждебно настроенного к схоластике, монашеским обетам, индульгенциям и механическому применению Таинств. Цвингли преподавал классическую литературу в школе Св. Мартина и приобрел издание Пикко де ла’Мирандола. В возрасте двадцати двух лет епископ Констанца рукоположил его в священники. Свою первую мессу он отслужил в Вильдхаусе, среди своего родного народа.

Десятилетие, проведенное в качестве приходского священника в Гларусе создало хорошую основу для его дальнейшей реформаторской деятельности. С самого начала он столкнулся со лживостью, присущей слишком многим церковным служителям. Когда в Гларусе его избрали священником вместо Генриха Гёльди (Heinrich Gцldi), назначенного папой, Цвингли счел возможным подкупить Гёльди сотнею гульденов. Во время своего служения в Гларусе он раздирался между двумя направлениями деятельности, исследованиями и пасторским попечением о прихожанах. Его библиотека объемом более 350 книг охватывала предметы от геометрии и географии до философии, теологии, филологии и классической литературы. Он тщательно изучил греческий и взялся за еврейский, широко употребляемый в трудах отцов. Вскоре друзья стали называть его «Цицероном нашего времени». Конечно же, его привлекал Эразм, отвечавший на восхищение холодными и высокомерными покровительственными письмами. Цвингли даже совершил поездку в Базель, чтобы лично встретиться с королем гуманистов. После издания в 1516 году Нового Завета в редакции Эразма, Цвингли заучил по своему экземпляру послания Павла на греческом. В то же время он исполнял пасторские обязанности, основал детскую школу и сам в ней преподавал.

В качестве капеллана Цвингли сопровождал швейцарские наемные войска в таких проигранных сражениях как битва при Новаре в 1513 году и битва при Мариньяно близ Милана в 1515 году. По описанию его биографа, Генриха Буллингера, на поле боя он проявлял достоинство и отвагу, но ясно осознавал зло наемной системы, которая не только обогащала, но развращала, калечила и уродовала молодых швейцарцев. Он выступал с политическими баснями, стихотворными аллегориями и проповедями против постыдной практики продажи своей крови за деньги. Враждебность по отношению к прибыльной торговле наемниками и к договору с Францией, закабалившему швейцарцев в обмен на финансовую помощь, обратили против него мощные профранцузские силы, и он покинул Гларус.

В 1516 году Цвингли пригласили в монастырскую церковь Эйнзидельна, где множество паломников привлекал собор Скорбящей Девы Марии. Но Цвингли вскоре начал критиковать выдачу полных индульгенций за паломничество в Эйнзидельн, а в августе 1518 года ему удалось остановить деятельность францисканского монаха Самсона, приехавшего торговать индульгенциями, подобно Тецелю в Саксонии. В октябре 1518 года открылась возможность занять более влиятельную кафедру в Цюрихе, но шансы Цвингли на эту должность уменьшали два фактора: слух о его поверхностности и несостоятельности как музыканта и сообщения о его порочном поведении. Цвингли открыто принял обвинения, написав письмо в защиту своего музыкального творчества и признав за собой вину недостойного поведения. Он, подобно многим другим, соблазнился молодой женщиной легкого поведения. В Цюрихе она ожидала ребенка, возможно от него. Он заявил, что не соблазнил девственницу или женщину высокого положения, иронично отметив, что ее отец был одним из тех влиятельных людей, которые могут безопасно дотронуться до бороды самого императора по причине своего ремесла цирюльника. 11 декабря 1518 года Цвингли был избран каноником в Цюрихе вместо швабского конкурента, имевшего наложницу, шесть детей и множество приходов. Именно в Цюрихском Великом соборе (Гроссмюнстере) Цвингли предстояло начать реформацию немецкой Швейцарии.

Цвингли обладал располагающим и добродушным характером, а также живым умом, приятным голосом и потрясающими ораторскими способностями, уже заслужив репутацию сильного проповедника. Он был весьма проницателен и имел прекрасную интуицию. Он тщательно подготавливал совет и общину к принятию любого важного решения. Во время празднования нового 1519 года, в день своего рождения он впервые проповедовал в Цюрихском соборе и объявил, что в следующее воскресенье будет толковать Евангелие от Марка согласно истине Божией, а не по человеческим измышлениям. Цвингли держал перед собой греческий оригинал и напрямую его цитировал. Впечатление было потрясающее. Находившийся в аудитории молодой гуманист Томас Платтер (Thomas Platter) написал, что услыхав Слово Божие из первоисточника, он ощутил себя «поднятым в воздух за волосы». Рассмотрев жизнь Иисуса, Цвингли перешел к описанию ранней Церкви на основе Деяний Апостолов и посланий Павла. Изложение всего Нового Завета заняло у него шесть лет.

В первый год своей жизни в Цюрихе Цвингли подвергся смертельному испытанию. По Швейцарии прокатилась ужасная эпидемия бубонной чумы, которая в августе сразила Цвингли. Статистика свидетельствует о смерти трети населения. В те времена в случае эпидемии первыми умирали врачи, обнаружившие симптомы. На тот момент Цвингли находился в отъезде, принимая ванны в Бад-Пфэфере (Bad Pfefers), но сразу же вернулся, чтобы служить больным и умирающим. Смерть унесла его родного брата Андреаса, а в конце августа или сентябре заболел и сам Цвингли. В ноябре в Констанце и Базеле ходили слухи о его смерти. Однако после долгой борьбы он выздоровел, хотя полностью восстановил силы только следующим летом. В благодарность он написал «Песнь чуме», или «Христианскую песнь, написанную Ульрихом Цвингли, когда на него обрушилось поветрие», и положил ее на музыку. Встреча со смертью настроила его на более серьезный лад и побудила к еще более осмысленному исследованию глубин христианского вероучения.

Официальный разрыв со старой церковью был спровоцирован совершенно явным извращением в церковном уложении — каноническим воздержанием от употребления мяса во время Великого поста. Цвингли с кафедры учил, что слово Божие ясно разрешает употребление любой пищи во всякое время, а папский запрет противоречит свободе, провозглашенной Евангелием. В пепельную среду[1] 1522 года уважаемые граждане, в том числе Цвингли и Леон Юд, приходской священник из Эйнзидельна, собрались в доме книгоиздателя Кристофера Фрошёра (Christopher Froschauer). Они разрезали две копченые колбасы и все немного поели, за исключением Цвингли, воздержавшегося из опасения стать соблазном для прихожан, еще не готовых принять столь радикальный шаг. Городской совет незамедлительно отреагировал, арестовав и оштрафовав некоторых участников акции. В ответ менее чем через три недели Цвингли выступил с кафедры в защиту нарушивших пост, а в апреле опубликовал памфлет под названием «О свободе выбора в пище». В том же году он опубликовал ключевой реформатский труд Archeteles («Первоначала»), в котором ратовал за духовную свободу от епископского контроля. Он утверждал, что для разъяснения Слова Божия необходим только Святой Дух, — церковные, соборные и папские постановления неуместны и бесполезны. Памятуя о дискуссии Лютера в Лейпциге, Цвингли настаивал на обсуждении, при котором вопросы могли бы быть рассмотрены публично, и городской совет согласился. Диспут должен был состояться 29 января 1523 года.

На диспут в городском зале собралось более шестисот человек, друзей и недругов. Епископ Констанцский был представлен прежним другом Цвингли Иоганном Фабером, ныне канцлером епархии. Цвингли сидел, раскрыв перед собой издания Библии на еврейском, греческом и латыни. В качестве предмета обсуждения он подготовил и опубликовал «Шестьдесят семь тезисов», в которых кратко отразил теологическую базу своих реформ. Первые шестнадцать тезисов представляли собой доктринальные утверждения, отражавшие суть Евангелия, самодостаточность учения и деяний Христа, открывшего людям волю Отца Небесного, Своей святой жертвой освободившего людей от смерти и примирившего их с Богом, и подлинную сущность Церкви как общения святых или собрания всех верующих во Христа. Остальные тезисы формулировали его возражения против узурпации папой высшей священнической власти, проведения мессы как жертвы, а не воспоминания, молитв святым, обязательных постов, паломничества, монашеских обетов, безбрачия духовенства, злоупотребления анафемой, бормотания молитв, торговли индульгенциями, учений об епитимьях, о чистилище, о священстве, о роли государства в религиозной жизни, а также против других учений и практик.

«Пусть никто не осмелится выступать здесь, прибегая к софистике и человеческой глупости, но приступает к Писанию, признавая только его суд (foras cares! Писание дышит духом Божиим), либо для того, чтобы обнаружить истину, либо чтобы сохранить истину, если, как я надеюсь, она уже обнаружена. Аминь.

Итак, да правит Бог».

Главным доводом Цвингли в последовавшей дискуссии был тот факт, что реформаторы занимались восстановлением церкви в ее древней чистоте — новатором была средневековая церковь, а не реформаторы.

Полемика закончилась громкой победой учения Цвингли и распоряжением городского совета всем священникам кантона держаться этого учения. Шесть месяцев спустя Фрошёр опубликовал Толкования и обоснования выводов, в которых противопоставил практику церкви установлениям Христовым и выразил свое несогласие с традиционными формами поклонения и литургической музыкой. В сентябре городской совет принял постановление, предусматривавшее изменение устава Великого собора (Гроссмюнстера), сокращение числа духовенства, ежедневное преподавание Писания, снижение платы за такие духовные услуги как Крещение и Причастие.

Памятуя об удачном исходе первого диспута и растущем напряжении в городе, Цвингли настоял на втором диспуте, посвященном вопросам о мессе и почитании образов. Вторая дискуссия, на которой присутствовало около восьмисот или девятисот священников и мирян, началась 26 октября 1523 года и продолжалась три дня. На этот раз оппозиция Цвингли и Леону Юду была более состоятельна; ее представлял Мартин Штейнли из Шаффхаузена (Martin Steinli of Schaffhausen). Совет проголосовал за сохранение мессы, запрещение в церкви образов, а также образование комиссии с участием Цвингли и Юда, призванной наставить народ в евангельском учении. Городской совет определенно двигался в сторону реформ, но предпочитал постепенные изменения.

В целях просвещения духовенства кантона Цвингли написал Краткое введение в Христианство, содержавшее резкие нападки на поклонение образам. В идеях Цвингли было заметно влияние памфлета, написанного священником, получившим классическое гуманистическое образование в Базеле, Людвигом Гецером (Ludwig Haetzer) «Суд Бога, Господа нашего, о том, как должно относиться ко всем идолам и образам в соответствии со Святым Писанием». В понедельник 28 декабря состоялась третья, более ограниченная дискуссия с канониками, священством Цюриха и членами советов больших и малых городов, на которой обсуждались болезненные вопросы образов и мессы, но дальнейшие действия были отложены до следующего рассмотрения, намеченного на начало предстоявшего года.

1524 и 1525 годы стали для реформаторов решающими в их стремлении разрешить три спорных вопроса: почитание образов, безбрачие священства и служение мессы. Четвертая дискуссия, состоявшаяся 19 и 20 января 1524 года, оказалась поворотной, поскольку интеллектуальная нищета защитников «старой веры», противостоявших сторонникам новой «истинной веры», дала реформаторам преимущество и открыла путь последующим официальным реформаторским указам совета. Дискуссию вели четырнадцать человек: шесть членов городского совета, пять кафедральных каноников и реформаторы Энгельхард (Engelhard), Юд и Цвингли. В защиту иконофилов выступил только Рудольф Хофманн (Rudolf Hofmann), сформулировав двадцать три тезиса, основанных почти целиком на небиблейских источниках: традициях, писаниях отцов Церкви, средневековой схоластике, канонах и постановлениях Соборов. Совет легко склонился в сторону иконоборческих устремлений Цвингли. После ряда промежуточных компромиссных указов, 15 июня совет вынес окончательное решение об очищении церквей от всех оставшихся образов. Теперь городской совет действовал решительно и назначил комиссию из двенадцати членов, по представителю от каждой гильдии, — для побелки стен и очищения храмов от «идолов». Эти мероприятия продолжались с 20 июня по 2 июля. Близорукий Цвингли не почитал изящные искусства так, как музыку, и потому мало сожалел об утрате средневековых произведений. Но, по-видимому, его личные пристрастия не оказали сильного влияния на программу реформации, которая также, за исключением псалмов, требовала упразднения хорового и общего пения, органной музыки и других практик, не имеющих обоснования в Писании. После нескольких лет молчания 9 декабря 1527 года были разобраны и уничтожены органы Великого собора. Цвингли рассматривал устранение образов и органов как победу духа над плотским и чувственным, придерживаясь вполне пуританских позиций. «В Цюрихе, — победоносно восклицал он, — у нас совершенно светлые церкви, стены восхитительно белыe!»[2]

В 1522 году Цвингли вместе с некоторыми другими священниками подал епископу Констанца прошение о разрешении на брак и, встретив резкий отказ, тайно женился на благочестивой вдове Анне Мейер. Два года спустя, 2 апреля 1524 года, когда стало очевидно, что симпатии общества в Цюрихе на его стороне, Цвингли извлек из этого максимальную выгоду, торжественно совершив свое бракосочетание в Великом соборе, и таким образом публично осуществив проповедь о важности брака для духовенства, а также о необоснованности и бесполезности католического целибата. Едва Цвингли совершил этот решительный шаг, как из сотен и даже тысяч монахов, священников и монашек едва ли можно было найти сохранивших целомудрие, и местный каноник выразил сожаление о таком количестве общественных нарушений, но признал все их справедливыми.

Третьим важным и сложным догматическим вопросом было католическое учение о мессе. В 1215 году Четвертый Римский Собор официально утвердил доктрину о пресуществлении, согласно которой хлеб и вино, применяемые в Причастии, полностью преображаются в истинные Плоть и Кровь Христа, несмотря на такое «недоразумение», как сохранение прежнего внешнего вида. Само Причастие приобрело значение бескровной жертвы, посредством которой священник повторял первоначальную жертву Христа на Голгофе. В мессе мог участвовать любой верующий, священник за плату совершал также индивидуальную мессу, даже за те души, которые предположительно уже находились в чистилище. А в конце концов Причастие «одного элемента», когда причащающимся мирянам раздается только хлеб, в то время как священник пьет вино, стало повсеместной практикой. На основании Библии Цвингли оспорил все эти аспекты мессы, рассматривая их как отступление от установления Господня, записанного в Новом Завете. Он противопоставлял мессе реформаторское понимание Вечери Господней как воспоминания, или духовного общения со Христом, в котором хлеб и вино символизируют Плоть и Кровь Христа. Подобно Лютеру он оспаривал учение о пресуществлении на том основании, что противоречие между содержанием и формой есть вопрос метафизический, а не библейский. Он рассматривал превознесение даров и поклонение им во время процессий праздника Тела Христова как обожествление материального предмета. Он оспаривал понимание мессы как жертвы на том основании, что первоначальная жертва Христа действенна раз и навсегда, а также по причине магических злоупотреблений пресуществлением и жертвою со стороны священников. Он полагал, что индивидуальная месса без собрания верующих и личного участия причащающихся недействительна и ведет мирян к праведности дел и механическому отношению к Причастию.

Цвингли подробно изложил свои взгляды общине и городскому совету. Во время Страстной недели 1525 года, точнее 16 апреля, в Цюрихе впервые было торжественно совершено Причастие по новому порядку, с принятием в обоих видах, как вечеря воспоминания и духовное общение с Господом. Вновь восторжествовало стремление Цвингли к духовному, а не материальному. Всего за месяц до того он опубликовал свою, посвященную королю Франции Франциску I, работу «Об истинной и ложной религии», в которой ясно изложил убеждение, что присутствие Господа во время обряда, задуманного как символическое воспоминание, принимается только верою.

Влияние эразмовского гуманизма на религиозную мысль Цвингли было особенно очевидно в первые годы цвинглианской реформации и осталось неотъемлемой частью его теологического направления. Цвингли столь сильно привлекало внимание гуманистов к познанию истины из первоисточников, что и его собственная теология основывалась на принципе приобретения познания Христа из «самих источников», т. е. самого Писания. Девиз эразмитов «евангельская простота» и несхоластическая природа откровения — одна из тем работ Цвингли. Приблизительно до 1522 года фразы, знакомые по Эразмовской «философии Христа», употребляемые им в Enchiridion и Paraclesis, часто встречаются в планах Цвингли по возрождению христианства. Сравнение гуманизма с христианством — также один из главных акцентов в работах Цвингли. Педагогические идеалы гуманистов отражены в его трактате «Обучение молодежи» (1523 г.).

Основу теологии молодого Цвингли составляла «философия Христа». Грех он понимал скорее как слепоту или слабость плоти, чем как принципиальное зло и естественное состояние человека. Христоцентричность была для него скорее принципом, чем жизненной реалией, итогом его стремления к интеллектуальному просвещению, а не плодом духовной борьбы, побудившей его всецело предаться благодати Христовой. Учение Цвингли о двойственности предопределения Божия носило наиболее крайний среди крупных реформаторов характер. Он проповедовал, что при сотворении Бог не только предызбрал души ко спасению, но и предопределил души, которые низвергнет в ад. Однако работы Цвингли по данной теме создают впечатление, что он принял эту доктрину только на основании убеждения, будто так учил Павел, а не потому, что сам трепетал перед грозным промыслом Божиим. Даже его уверенность в том, что Бог спасет Гераклита, Платона, Аристотеля, Цицерона и других благочестивых язычников достаточно легковесна по сравнению с простым упованием Лютера на то, что Бог усмотрит возможность спасти Цицерона. Наиболее характерным эразмовским аспектом его мысли является постоянное противопоставление закона духа и закона буквы, или плоти. Недоверие к материальному является главной причиной его пуританского неприятия образов и церковного искусства, музыки и реального присутствия Тела и Крови Христа в Причастии. Пониманием духовной жизни как победы духа над плотью объясняется моралистический характер его «евангельского учения» в ранние годы. Однако учение Цвингли претерпело известные изменения, когда он глубже занялся теологическими вопросами Реформации и более тщательно погрузился в теологию Павла.

Полемика о Св. Причастии

Когда в октябре 1529 года в Марбурге Цвингли и Лютер наконец встретились лицом к лицу в великолепном замке эрцгерцога Филиппа Гессенского, возвышающемся над рекой Лан, Лютер подытожил их принципиальное разногласие словами, напрямую обращенными к Буцеру, но адресованными также Цвингли и остальным: «Мы от разного духа!» Встреча, устроенная эрцгерцогом ради объединения евангельского движения перед угрозой нападения католиков, способствовала лишь выявлению их разногласий и установлению определенного разделения между германским и швейцарским реформаторскими движениями.

В последующие годы Цвингли нравилось рассуждать о времени, проведенном в Эйнзидельне, как о периоде своего прорыва к подлинно евангельскому пониманию Писания. Об ограниченности его успехов можно судить по тому факту, что еще в 1517 году он лично участвовал в паломничестве, полагая его похвальным деянием. Все же Цвингли не полностью заблуждался, утверждая, что проповедовал реформаторское понимание Евангелия еще до того, как в Швейцарии стало вообще известно о Лютере. Однако его понимание Евангелия в ранние годы напоминало христоцентрическую этическую систему Эразма — «философию Христа». Только в Цюрихе, изучая послания Павла под воздействием трудов Лютера, он переключил свое внимание на «закон Христов», или высшее учение Христа, со временем начав ревностно проповедовать полный, свободный и окончательный Божий дар спасения во Иисусе Христе, даруемый человеку исключительно по Божией благодати. Очевидно, что таким пониманием Евангелия, или «Благой Вести», он был в значительной степени обязан Лютеру. Нет свидетельств о причастности Цвингли к первоначальному радостному возбуждению в 1517 году, вызванному появлением 95 тезисов Лютера, что весьма странно, ибо в Базеле и других южно-германских городах в кругах гуманистов очень радовались этому событию. Но очевидно, что к концу 1518 года Цвингли уже был знаком с трудами Лютера и упоминал о них в переписке, а значит, прилежно их изучал. Однако к 1523 году Цвингли настаивал на своей оригинальности, утверждая, будто проповедовал новое понимание Евангелия, еще прежде чем услышал о Лютере, и убеждал, будто мало читал Лютера, выражая недовольство, когда его называли лютеранином. По заверениям Цвингли, от Лютера он перенял только смелое следование тому, в истинность чего уверовал. Очевидно, что Цвингли не был расположен уступать виттенбергским реформаторам. Разделение их путей произошло из-за разногласий в понимании сути и роли Св. Причастия.

Цвингли верил, что Св. Причастие, или Вечеря Господня, является лишь символом, или печатью Божией благодати, уже дарованной причащающимся. Хлеб и вино лишь символизируют Плоть и Кровь Христа, реально пребывающего в Своем физическом Теле на Небесах, а не на земле. Верующий человек, принимая Св. Причастие в воспоминание о последней вечере Господа со Своими учениками, обогащается от духовного общения со своим Господом. Цвингли заимствовал понимание Св. Причастия как трапезы воспоминания от датского гуманиста и юриста Корнелия Гоена (Cornelius Hoen), писавшего Цвингли в 1523 году из Гааги, что на самом деле слова установления: «Сие есть Тело Мое» — являются образным выражением, метафорой, а слово «есть» следует понимать как «символизирует». «Мы должны различать, — писал Гоен, — хлеб, который принимают наши уста, и Христа, Который принимается верою». Цвингли впечатлило толкование Гоена, и он назвал его «драгоценной жемчужиной», которая помогла ему обрести ясность в столь трудном вопросе. Это было рациональное решение, но согласовывалось ли оно с другими гранями библейского учения? Лютер получил от Гоена аналогичное послание и ответил, что по своей природе склонен к символическому толкованию, однако не может уклониться от конкретных слов Писания, ясно утверждающего: «Сие есть Тело Мое», — безо всякого намека на символизм.

Определение Св. Причастия в своем Большом катехизисе Лютер заимствовал у Св. Августина: «Когда Слово присовокупляется к какой-либо естественной [материальной] субстанции, она становится Таинством»[3]. Лютер учил, что Св. Причастие, как и Евангелие, предлагает человеку дары Христовы и по своей сути является средством благодати, помогающим человеку утверждаться в вере. Христос истинно присутствует в Св. Причастии, и реальность Его присутствия подтверждается не только Его вездесущностью, ведь прославленный Христос не ограничен пространственными измерениями, но также силой обетования, провозглашенного Им при установлении Св. Причастия. Очевидно, что Лютер ощущал себя связанным словами Писания, не будучи однако буквоедом, ибо его формулировка также подразумевает общение свойств человеческой и Божественной природы Христа и содержит критику присущего учению Цвингли пренебрежения материальным.

Полемика о Св. Причастии вскоре стала достоянием общественности. Андреас Карлштадт, изгнанный виттенбергский профессор, отличавшийся пуританскими наклонностями, привез в Страсбург свое учение о Св. Причастии. Несмотря на то, что пребывание в городе ему было запрещено, некоторые теологи-реформаторы склонились к его невещественному толкованию и пришли к заключению, что реальное присутствие Христа в Св. Причастии невозможно по причине Его пребывания на Небесах. В полемику вступили Эколампадий из Базеля, Буцер из Страсбурга, гуманист Пиркхеймер из Нюрнберга и другие, пока наконец сами Цвингли и Лютер не были вовлечены в эти дебаты. В 1526 году Лютер опубликовал свою «Проповедь против фанатиков о Св. Причастии Тела и Крови Христа». В феврале 1527 года Цвингли раскритиковал его позиции в своем «Дружеском экзегезисе». В апреле Лютер ответил эмоциональным, но содержательным «Против фанатиков, слова ‘‘сие есть Тело Мое’’ по-прежнему остаются в силе». В июне Цвингли резко ответил в своем трактате «О том, что слова ‘‘сие есть Тело Мое’’ по-прежнему хранят свой первоначальный смысл». В марте 1528 года Лютер опубликовал свое «О Причастии Христовом. Вероисповедание», написанное в снисходительном тоне. Цвингли пришел в ярость и заявил, что не любит, когда с ним «обходятся как с ослом». 30 августа 1528 года он возмущенно писал Конраду Саму (Conrad Sam) в Ульм:

«Этот суетный человек Лютер продолжает убивать в своих книгах человеческую и Божию мудрость, хотя среди благочестивых было бы нетрудно восстановить мудрость. Но поскольку еретики, т. е. его последователи, вместе с нечестивыми столь оглохли ко всякой истине, что отказываются слушать, я уже давно сомневаюсь в этом великом труде, который, как мне известно, окажется тщетным... Пусть я умру, если он не превосходит Экка в нечистоте, Кохлая в бесстыдстве и всех остальных людей в их пороках!»

Несколькими годами ранее Лютер писал некому Грегору Казелю (Gregory Casel): «Одним словом, либо они, либо мы должны быть служителями сатаны! Здесь неуместны уступки или дипломатия». Однако в первые три дня октября 1529 года Лютер сидел вместе с Цвингли за массивным дубовым столом в Марбургском замке эрцгерцога, участвуя в переговорах, имевших целью разрешение этих серьезных разногласий ради евангельского единства. 1529 год был трудным для протестантов, которым предстояло выступить на Шпейерском сейме против решения императора отменить временные уступки, принятые Рейхстагом в 1526 году. Энергичный евангельский эрцгерцог Филипп Гессенский, в 1526 году ради демонстрации своей христианской свободы отобедавший в пятницу бифштексом, стремился объединить силы протестантов для совместной обороны. Лютер осудил политическую и потенциально военную мотивацию его устремлений к объединению, поскольку не мог согласиться с применением силы в вопросах веры. Однако, чтобы ублажить Филиппа, он и Меланхтон отправились в Марбург вместе с Юстом Йонасом (Justus Jonas), Иоганном Бренцем (Johannes Brenz), Каспаром Круцигером (Caspar Cruciger), Андреем Озиандером и некоторыми другими теологами на встречу с Цвингли, Иоганном Эколампадием, Мартином Буцером и Каспаром Гедио (Caspar Hedio), швейцарскими и страсбургскими теологами. Они быстро достигли принципиального согласия по четырнадцати пунктам, касавшимся таких учений как Личность Христа, оправдание верою, Крещение и т.д.

Также имело место удивительное единогласие по большинству аспектов пятнадцатого пункта, касавшегося Св. Причастия. Они отвергли пресуществление и понимание мессы как жертвы, отдав предпочтение Св. Причастию в обоих видах. Лютер допустил существование также и символического значения Св. Причастия, предполагающего духовное ядение и питие, но когда он принялся настаивать на реальном присутствии Плоти и Крови Христа в Св. Причастии, Цвингли не смог согласиться. На этом этапе Меланхтон, видимо, выступал против уступок спиритуалистам, по-прежнему надеясь на воссоединение с католиками. После обсуждения Лютер составил положение о присутствии Тела Христова в Св. Причастии «существенно и вещественно», хотя и не «качественно, количественно или пространственно». Однако Цвингли отверг эту формулировку, настаивая на своих взглядах об исключительно духовной и символической сути Св. Причастия. Возможно, что наиболее сильный ущерб, нанесенный Эразмом протестантизму, заключался не в открытой критике Лютера в его De libero arbitrio, а в подспудном влиянии на Цвингли спиритуализма, сделавшего его восприимчивым к рационалистическим взглядам на Причастие гуманиста Гоена. Бренц и Буцер нашли формулировку Лютера удовлетворительной, и она легла в основу Вюртембергского соглашения 1534 года и Виттенбергского соглашения 1536 года, подписанных страсбургскими теологами, посетившими Виттенберг для совещания с Лютером. Дискуссия между Цвингли и Лютером в Марбурге не была идеальным образцом теологического диспута. В какой-то момент Цвингли обосновал свои утверждения, сославшись на слова Христа о хлебе жизни в 6-ой главе Евангелия от Иоанна. «Там содержится аргумент, который свернет тебе шею!» — воскликнул Цвингли. «Не забывай, однако, что находишься в Гессене, а не в Швейцарии. В Германии шеи сворачиваются не так легко», — ответил ему Лютер.

В этих словах очевидны искренность и серьезность. Никто не собирался поступаться своей совестью, даже ради политической выгоды или простого выживания. Цвингли заплатил собственной жизнью за провал в организации объединенного протестантского фронта и приобретении хороших союзников. Родной Саксонии Лютера предстояло подвергнуться разграблению, а Филиппу Гессенскому — попасть в плен к союзникам Габсбургов, католиков, оппонентов Цвингли.

Цвингли и гражданская война

Реформаторская деятельность Цвингли в Цюрихе стала катализатором швейцарского протестантского движения даже в тех кантонах, где уже прежде наметились перемены. Примером тому был город Берн, где служил учителем, а с 1519 года проповедником в соборе Бертольд Галлер (Berchthold Haller), находившийся под большим влиянием теологии Лютера. Однако официально город перешел в протестантский лагерь только в январе 1528 года, после открытой дискуссии, продолжавшейся девяносто дней, в которой Цвингли, Эколампадий, Капитон и Буцер представили учение Реформации.

Ключевую роль город Базель играл благодаря расположению на верхнем Рейне и будучи центром гуманизма и книгопечатания. Издатели Фробен и Амербах были ведущими книготорговцами. В городе оставило свой след примирительное движение, поскольку второй из крупных церковных Соборов состоялся близ Констанца (1414—1418), а долгое заседание раскольнического Третьего собора проходило в самом Базеле (1431—1449) и оставило там отпечатки примирительных и антипапистских настроений, а также преобладающее мнение о насущности реформ. На реформе настаивал Виттенбах (Wyttenbach), эразмит и гуманист профессор Цвингли, а присутствие там с 1521 года самого Эразма привлекло в город многих реформаторски настроенных людей христианско-гуманистического толка. До своего переезда в Страсбург местным лидером был Вольфганг Капитон. Но подлинным реформатором Базеля стал шваб, статуя которого по-прежнему стоит напротив собора — Иоганн Эколампадий (1482—1531), человек, на которого оказали воздействие и Виттенберг, и Цюрих. Будучи молодым гуманистом, он подавал надежды как студент классического отделения, но обратился к изучению Библии и стал реформатором-эразмитом, а затем, попав под влияние Меланхтона и Цвингли, эволюционировал в евангельского реформатора. Будучи пастором церкви Св. Мартина и профессором университета, он заложил фундамент для радикальной церковной реформы. В 1528 году он присутствовал на дебатах в Берне и возглавил общественное движение, вынудившее городской совет в феврале 1529 года порвать с клиром, открыв Базель для цвинглианской реформации. Являясь суперинтендентом, Эколампадий производил реформу церквей по всему кантону. Он был бы очень рад удержать в городе великого Эразма, но Эразм уже понял, что реформы приобретают радикальный раскольнический характер, и в 1528 году, сопровождаемый торжественной процессией, отбыл в Фрайбург, католическое владение Габсбургов.

В кантоне Св. Галла, на родине Цвингли, реформы возглавил Вадиан. Вадиан или Вадианий (латинизированная форма его германского имени Иоахим фон Ватт) был одним из наиболее привлекательных швейцарских реформаторов. Еще молодым человеком, студентом, он являлся одновременно профессором кафедры классической литературы Венского университета. Изучая Писание, он вполне самостоятельно пришел к евангельским убеждениям. Вадиан стал мудрым и почитаемым реформатором кантона Св. Галла, где в его честь на рынке до сих пор возвышается статуя. Ему нравился Цвингли, хотя сам он был более умерен и менее агрессивен. Преемник Цвингли в Гларусе Валентин Чуди также трудился над реформой, — цвинглианской по духу, однако имевшей более открытый и терпимый к католическим убеждениям характер. Кроме того, Цвинглианство распространилось в Шафхаузене, Констанце, Меммингене и других южно-германских городах, достигнув вниз по Рейну Голландии и Фрисландии. Оно также отразилось на английской Реформации, повлияв на пуританское движение.

В отличие от Эразма, Цвингли был ревностным патриотом, желавшим видеть всю Швейцарию свободной от папского ига. Однако лесные кантоны остались верны католической церкви. Ури, Швиц и Унтервальден завидовали растущему превосходству Цюриха и стремились сохранить свое традиционное господство в федерации. Вместе с Люцерном и Цугом они обратились за поддержкой со стороны и в апреле 1529 года заключили союз со злейшим врагом швейцарцев — австрийским Габсбургом герцогом Фердинандом. Исходя из теории, гласящей, что нападение является лучшим видом защиты, в июне 1529 года без поддержки со стороны союзных кантонов Цвингли повел цюрихские войска к Каппелю, чтобы атаковать противника. Однако братские чувства швейцарцев возобладали, и войска с обеих сторон начали обмениваться хлебом, молоком и шутками. Берн вовсе отказался участвовать в этой отвратительной войне. Цвингли пришлось удовлетвориться заключением Первого Каппельского мира (26 июня 1529 года), обязавшего католические кантоны порвать с Фердинандом и проявлять терпимость к евангелическим общинам в смешанных административных округах.

Цвингли оказался втянут в разработанный Филиппом Гессенским дипломатический план, целью которого было создание масштабного антиавстрийского блока, состоящего из Дании, Венеции, Саксонии и Франции. Но когда в марте 1529 года стал очевиден крах этих объединительных усилий, склонить кого-либо, даже протестантских князей Германии, к участию в блоке было уже невозможно. Это был кризисный год для империи, а евангельскому движению приходилось защищаться от нового нападения на него со стороны империи на сейме в Шпейере. Цвингли в альянсе со Страсбургом был вынужден заключить номинальный союз с Берном и Базелем и договор о взаимопомощи между Филиппом Гессенским, Цюрихом и Базелем. Приготовления были завершены к январю 1530 года. Католические кантоны не выполнили своих обязательств, не расторгнув союз с Австрией, и Цвингли, убежденный в замышляемом ими коварстве, предпочел ударить первым. На заседании парламента федерации, состоявшемся в январе 1531 года, гремели взаимные обвинения. Цвингли очень нервничал, ожидая нападения. По отношению к католическим кантонам он применил экономические санкции, запретив продажу им муки, соли, вина и железа. Лесные кантоны ответили войной, 11 октября 1531 года вторгшись в цюрихский кантон под Каппелем войском численностью восемь тысяч человек. Когда известие достигло города, полторы тысячи мужчин, и Цвингли в их числе, выступили навстречу агрессору. Видя, что численно превосходимые войска Цюриха проигрывают сражение, Цвингли ринулся в самую его гущу и получил смертельный удар в горло. Неприятельские солдаты нашли его тело на поле, четвертовали и сожгли, развеяв пепел по ветру. Цюрих потерял в этой битве более четырехсот человек, включая двадцать шесть членов совета и двадцать пять пасторов. Католические кантоны знали о существенных человеческих ресурсах Цюриха, и наступление не было продолжено. Второй Каппельский мир (20 ноября 1531 года) предусматривал сохранение прежнего положения в протестантских землях, терпимость к католическому, а не только к протестантскому меньшинству, упразднение всех созданных союзов с иностранцами, а кантон Св. Галла должен был вернуть древнему бенедиктинскому монастырю его прежний статус. Швейцарская гражданская война оказалась трагедией и, по определению Гегеля, «конфликтом права с правом». Это была альпийская прелюдия к лавине горя и разрухи, захлестнувшей Европу в последующие десятилетия.

Цвингли оставил своей родине и всему миру значительное наследство — швейцарский реформатский протестантизм. Он показал своим последователям пример сочетания политической активности с религиозной принципиальностью и глубокой духовностью. Прочные культурные связи с германским протестантизмом сохранились даже после того, как Кальвинизм затмил реформы, начатые Цвингли. При его преемнике, зяте и биографе Генрихе Буллингере (1504—1575) германо-швейцарское реформатское движение сосредоточилось на церковных вопросах и утратило свою политическую силу, хотя враждебность Цвингли к Империи Габсбургов отразилась в последующей отчужденности швейцарцев от Империи. Швейцарцы остались в стороне от религиозных войн, следуя здравому убеждению, что они уже пережили собственную религиозную войну, став в этом первыми среди европейцев. Лютер осудил воинственность Цвингли и рассматривал его смерть как суд Божий.

Радикалы Реформации

Успех реформаторского движения привел к освобождению миллионов людей от традиционных норм и отношений, поскольку старые церковные институты разрушались. Многие искали опору в невероятнейших проповедях эксцентричных пророков или в культоподобных организациях. Сомнительным одиночкам и общинам с религиозной периферии часто было свойственно принятие различных аспектов христианской веры, не принимаемых или не акцентируемых главными руководителями Реформации.

На протяжении столетий ролью радикалов в Реформации повсеместно пренебрегали, рассматривая их как пасынков Христианства. Но недавно они вошли в круг родственников. В отличие от крупных реформаторов, большинство радикалов не основали устойчивых церковных организаций, члены которых были бы заинтересованы в широкой пропаганде своих учений. Однако теперь некоторые религиозные группы, родственные или симпатизирующие Реформации, отреклись от своих антирациональных корней и вышли из добровольной изоляции. Важные сведения предоставляют исследователи малых деноминаций. Более того, после провозглашения марксистскими историками Томаса Мюнцера и христианских радикалов религиозными прототипами социальных революционеров, были изданы бесчисленные тома, трактовавшие радикальную Реформацию с позиций таких известных мыслителей как Энгельс, Маркс и Ленин. Новая информация поступает со всех сторон.

Протестантизм очень быстро принял форму баобаба, пустив свои корни и ветви во все стороны. Вопрос о власти как об организационной или идейной основе единства стал ахиллесовой пятой движения. Вероятным следствием могло быть бесконечное воспроизведение раскольнических групп, но на практике несколько крупнейших евангелических церквей объединили абсолютное большинство протестантов. Жалкое меньшинство дробилось на небольшие секты и даже одиночек. Некоторые из них были отростками от основного ствола, но большинство возникало как самостоятельная реакция на те же проблемы, которые заботили и ведущих реформаторов.

Немецкий религиозный историк и социолог Эрнст Трельч (умер в 1922 году) предположил существование в шестнадцатом столетии трех основных типов религиозных направлений. Первый тип — это секты, новые общины или организации, в которых устанавливают свои собственные порядки люди, не прижившиеся в большом обществе. Секты стремились к святости, хотя редко отличались педантизмом и обычно проповедовали, что история движется в эсхатологическом, или апокалиптическом направлении, ведущем к тысячелетнему правлению Христа и Его святых. Секты обычно занимают нижнюю часть религиозного спектра и развиваются как бы в горизонтальном направлении. Анабаптисты принадлежали к этому типу сект.

Затем следуют религиозные индивидуалисты. Мистики погружаются в свою собственную систему или метод, стремясь к вертикальному восхождению посредством созерцания и размышления, переживая темную ночь души перед прорывом к моментальному соединению с Богом. Этот тип был представлен богатым спектром мистиков, спиритуалистов и этических теистов, посвятивших себя внутренней жизни души. Евангелистские рационалисты зачастую также являлись индивидуалистами, хотя некоторые антитринитарии, например социане и польские братья, а также литовские и венгерские унитарии, создавали ассоциации и церкви. Этот второй тип как бы образует вертикальную линию, стремясь ввысь, к личному совершенству или единению с Бесконечным.

Между этими двумя крайностями занимали свое место члены церквей, — как оставшиеся в Католической церкви, так и последовавшие за ведущими реформаторами. Реформированные церкви стремились к сочетанию сильных сторон как сектантов, так и мистиков, совмещая коллективное социально-этическое развитие с религиозной реализацией личности. Основные реформаторские церкви образуют как бы пересекающиеся линии — некоторые из них склоняются к нижнему сектантскому уровню, а другие к вертикальной линии мистиков.

Хотя ранее некоторые религиозные социологи настаивали на исключительно протестантских корнях сектантов Реформации, теперь все большее число исследователей признает связь между радикальными реформаторами и средневековыми еретическими движениями. В истории пиетизма, опубликованной в 1880 году, историк Альбрехт Ричль (Albrecht Ritschl) отметил сходство между экстатическими идеями сектантов шестнадцатого века и францисканскими спиритуалистами. Распространение этих сект в долине Рейна и в Нидерландах, именно в тех землях, которые в период позднего средневековья стали свидетелями бурного размножения еретических групп — братьев и сестер свободного духа — бегинок и бегардов — не может объясняться только совпадением.

АНАБАПТИСТЫ

Существует тесная связь между отдельными вождями Анабаптизма и гуманистами Возрождения, ибо некоторые известные анабаптисты пришли к своей радикальной евангелической вере через эразмовскую религиозность. Очевидно влияние неустойчивых реформаторов, к примеру прежнего коллеги Лютера, Карлштадта, на радикалов в Страсбурге и других местах. Более того, влияние такого экстремиста как Томас Мюнцер, призывавшего свою Лигу избранных к физическому истреблению нечестивых, имело заметные и весьма печальные последствия даже среди мирных анабаптистов. Тот факт, что преднамеренное ассоциирование всех анабаптистов с этим воинственным вождем было использовано для создания негативного мнения о них, не устраняет прямой взаимосвязи между ними. С самого начала анабаптисты имели плохую репутацию. Их считали еретиками и католики, и евангелические верующие, а магистраты — бунтарями.

В цвинглианском Цюрихе Конрад Гребель (1448—1526), предводитель швейцарских братьев, «перекрестил», или совершил первое повторное крещение взрослого человека. 21 января 1525 года он преподал крещение Георгу Блауроку (Georg Blaurock) в доме Феликса Манца. В некоторой степени этот поступок был данью проповеди Цвингли, поскольку эти швейцарские братья, будучи участниками цвинглианского реформаторского движения, очень серьезно восприняли его призыв исследовать Писание независимо от традиций и авторитетов. В Писании они не нашли обоснования Крещению младенцев и сделали вывод, будто Крещение является знамением, или символом возрождения, т.е. обращения в веру взрослых людей, достигших ответственного и разумного возраста. Они довели учение Цвингли о Таинствах до его логического завершения. Гребель происходил из аристократической семьи и был высокообразованным классическим гуманистом, подобно Цвингли прошедшим обучение в Венском университете. Потому он был способен ответить на аргументы, основанные на том, что отцы Церкви с третьего по пятый век, — такие как Киприан, Тертуллиан, Григорий Назианзин, Ориген и Августин — свидетельствуют об апостольских истоках Крещения младенцев. «Почему же Писание умалчивает, — вопрошал он, — об этом важном аспекте церковного Таинства, и почему ему нет свидетельств в первых двух веках?» Официальной и народной церквям они противопоставляли свободную неконфессиональную церковь, т.е. практическую общину святых, живущих праведной жизнью, исключающих неверных и развратных членов и буквально следующих 18-ой главе Евангелия от Матфея. Они стремились возродить простоту апостольской Церкви, применяя в поклонении древний литургический порядок и совершая Вечерю Господню вечерами по домам, как торжественную трапезу воспоминания. Удаляясь беззакония, они стремились жить по буквально понимаемым заповедям Нагорной проповеди Христа, не противясь злому с собою обращению, отказываясь присягать и отвергая военную службу. Кроме того, они культивировали представление о гонимой церкви как образе «страдающего раба», о котором пророчествовал Исаия и который был воплощен в Иисусе.

Цвингли изумил и огорчил такой поворот событий. Он страстно проповедовал против анабаптистов, ибо не мог мириться с отрицанием Крещения младенцев и с их отношением к светским властям, а также потому, что доверял дискредитирующим доносам об их якобы распутном поведении и общественных беспорядках, якобы ими учиняемых. Цвингли нанес особый удар, написав работу «Против выходок анабаптистов». Городской совет Цюриха постановил, что анабаптисты преступают закон и нарушают порядок в стране, а потому им следует либо измениться, либо эмигрировать. Гребель, Манц и Блаурок покинули город и принялись за пропаганду своих взглядов в других местах. Под Цюрихом их арестовали и подвергли пыткам, приговорив к смертной казни, но они бежали. Гребель умер в 1526 году от чумы, а Манц был утоплен в 1527 году (альтернативный вид казни, напоминающий о Крещении). Блауроку удалось донести свою проповедь до Австрии, но он был арестован в Тироле и в 1529 году сожжен на костре. Такая судьба стала предзнаменованием участи, уготованной их «гонимой церкви».

Популярные анабаптистские проповедники происходили из рядов евангелического духовенства, а также из католического черного и белого духовенства. Шваб Бальтазар Губмайер (1485—1528), протестантский служитель в Вальдшуте, Австрия, шокировал своих прихожан заявлением о том, что принял Божие повеление отказаться от Крещения младенцев. В день Пасхи он лично «перекрестился» вместе с большинством своих прихожан. Его книга «Христианское Крещение верующих» стала популярным изложением учения анабаптистов о том, что Крещение должно следовать за исповеданием веры. Власти Цюриха арестовали его и принудили отречься. По этой причине он отправился в миссионерское путешествие на восток, проповедуя в Констанце, Аугсбурге, Регенсбурге и Никольсбурге в Моравии, где обратил в Анабаптизм лютеранский приход и основал пристанище для беженцев со всей империи. Габсбургское правительство не могло потерпеть такого вторжения в провинции с образцовым порядком. По этой причине власти Лихтенштейна передали Губмайера в руки чиновников герцога Фердинанда, которые 10 марта сожгли его на костре за стенами Вены, а его жену утопили в Дунае. В одной Вене было казнено сто пять анабаптистов.

Не менее драматичными, если не героическими, были мученичество и смерть Михаила Саттлера (Michael Sattler), монаха, обращенного евангельской проповедью, который оставил должность настоятеля монастыря Св. Петра в Брейсгау и пошел в Цюрих, где присоединился к швейцарским братьям. Будучи изгнан из Цюриха, он нашел прибежище в Страсбурге, а затем переехал в Хорб в Черном лесу, где занялся миссионерской деятельностью. В 1527 году он председательствовал на Шлейтгеймской конференции анабаптистов и стал основным автором Шлейтгеймского вероисповедания, принятого в день Св. Матфея (24 февраля). Это вероисповедание широко распространилось и, вероятно, было наилучшим изложением доктрин чистого Анабаптизма. Цвингли, а много лет спустя и Кальвин писали опровержения анабаптистского вероисповедания, содержавшего семь основных положений: «(1) Крещение следует преподавать всем, кто проявил покаяние и исправление жизни, а также истинно уверовал, что Христос забрал их грехи. (2) Все крещеные и исповедовавшие анабаптистские убеждения, но впавшие в заблуждение или грех, даже по неосторожности, должны быть изгнаны из общины. (3) Всем желающим участвовать в Вечере Господней сначала следует креститься. (4) Крещеные должны удалиться от зла и нечестия, посеянных диаволом в этом мире. (5) Пастор церкви должен, как предписал Павел, иметь доброе свидетельство от внешних.[4] (6) Член церкви не может браться за оружие ни при каких обстоятельствах. (7) Член церкви не может присягать».[5]

За это вероисповедание Михаилу Саттлеру пришлось умереть ужасной смертью. Арестованный австрийскими властями за мятеж, он подвергся пыткам. В Зеркале мучеников Тильман Й. ван Брахт (Tilman J. van Braght) описал приговор, вынесенный этому кроткому человеку, и его смерть:
«По делу прокурора Его Императорского Величества против Михаила Саттлера суд постановил передать Михаила Саттлера палачу, который приведет его на место казни и отрежет ему язык, затем прикует его к повозке, у которой раскаленными щипцами дважды оторвет куски от его тела, и после того как будет выведен за ворота, он подвергнется той же процедуре еще пять раз...»

После исполнения описанной процедуры, он как еретик был сожжен дотла. Его собратья были казнены мечом, а сестры утоплены. Его жена, также подвергшаяся множеству увещеваний, предостережений и угроз, которые стойко перенесла, была утоплена несколько дней спустя.[6]

Обычно общество знало, каким образом обезопасить себя от нежелательных людей. В 1526 году в Аугсбурге Ганс Денк (Hans Denck) созвал конференцию анабаптистских лидеров, впоследствии известную как Синод мучеников, поскольку практически все участники были выловлены и казнены согласно приговору суда. Степенных бюргеров раздражали не только их убеждения, но и отдельные экстремисты с расстроенным рассудком, принесшие движению еще худшую славу. Один анабаптист, в подражание ветхозаветному пророку Исаие, коснулся своих уст раскаленным углем, намереваясь провозгласить исповедание: «Горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами!»[7] — но ожег оставил его безгласным. Некоторые юродивые в Нидерландах бегали голыми, также подражая Исаие, поступившему так «в указание и предзнаменование»[8]. Кроме того, имели место случаи, когда радикалы совершали половой акт, располагаясь на алтаре, очевидно демонс�