ПечатьE-mail

Боги, гробницы, ученые

История религий

Индекс материала
Боги, гробницы, ученые
КНИГА ПИРАМИД
КНИГА СТУПЕНЕЙ
КНИГИ, КОТОРЫЕ ЕЩЕ НЕ НАПИСАНЫ
Все страницы

   Боги, гробницы, ученые Книга К.Ке­ра­ма "Бо­ги, гроб­ни­цы, уче­ные" рас­ска­зы­ва­ет о ве­ли­ких ар­хе­оло­ги­чес­ких от­к­ры­ти­ях, поз­во­лив­ших вос­ста­но­вить ис­то­рию древ­ней­ших ци­ви­ли­за­ций Гре­ции, Егип­та, Ва­ви­ло­на, Шу­ме­ра, Ак­ка­да, Мек­си­ки.

    Читатель уз­на­ет об от­к­ры­ти­ях Ген­ри­ха Шли­ма­на на хол­ме Гис­сар­лык, где он ис­кал древ­нюю Трою, и в Ми­ке­нах, о том, как Ар­ту­ру Эван­су уда­лось най­ти сле­ды древ­нег­ре­чес­кой куль­ту­ры на ос­т­ро­ве Крит; как Кар­тер и Кар­нар­вон наш­ли зна­ме­ни­тую гроб­ни­цу еги­пет­с­ко­го фа­ра­она Ту­тан­ха­мо­на, а Сте­фенс и Том­п­сон - древ­ние го­ро­да на­ро­да ма­йя и их ле­ген­дар­ную сто­ли­цу Чи­чен-Ицу; как Шам­поль­он рас­шиф­ро­вал еги­пет­с­кие иерог­ли­фы, а Гро­те­фенд и Ра­улин­сон по­ло­жи­ли на­ча­ло де­шиф­ров­ке кли­но­пи­си, и о мно­гих дру­гих, не ме­нее ин­те­рес­ных от­к­ры­ти­ях, в ре­зуль­та­те ко­то­рых че­ло­ве­чес­т­во смог­ло поз­на­ко­мить­ся с ве­ли­чай­ши­ми куль­ту­ра­ми древ­не­го ми­ра.  

 

 Введение

 

    Я ре­ко­мен­дую в пер­вую оче­редь про­чи­тать "Кни­гу пи­ра­мид". Тог­да, я на­де­юсь, да­же са­мый не­до­вер­чи­вый чи­та­тель бо­лее бла­гос­к­лон­но от­не­сет­ся к зат­ро­ну­той на­ми те­ме и по­дой­дет к кни­ге без пред­в­зя­то­го мне­ния. Пос­ле это­го, что­бы луч­ше ра­зоб­рать­ся да­же в са­мых вол­ну­ющих со­бы­ти­ях, мож­но про­дол­жать чте­ние кни­ги под­ряд.

    Так бы­ла на­пи­са­на кни­га, ко­то­рая спе­ци­алис­ту-уче­но­му мо­жет по­ка­зать­ся "не­на­уч­ной". Един­с­т­вен­ное, что я мо­гу ска­зать в свое оп­рав­да­ние, - это то, что имен­но та­ко­вы бы­ли мои на­ме­ре­ния. Я ис­хо­дил из то­го, что ар­хе­оло­гия на­ука, в ко­то­рой пе­реп­ле­лись прик­лю­че­ния и тру­до­лю­бие, ро­ман­ти­чес­кие от­к­ры­тия и ду­хов­ное са­мо­от­ре­че­ние, на­ука, ко­то­рая не ог­ра­ни­че­на ни рам­ка­ми той или иной эпо­хи, ни рам­ка­ми той или иной стра­ны, - бы­ла пог­ре­бе­на в спе­ци­аль­ной ли­те­ра­ту­ре: в на­уч­ных мо­ног­ра­фи­ях и жур­на­лах. Как бы вы­со­ка ни бы­ла на­уч­ная цен­ность этих пуб­ли­ка­ций, они ни в ко­ем слу­чае не при­год­ны для чте­ния. Да, как ни стран­но это зву­чит, до сих пор бы­ло сде­ла­но все­го лишь три-че­ты­ре по­пыт­ки рас­ска­зать об ис­сле­до­ва­ни­ях прош­ло­го, как об ув­ле­ка­тель­ных прик­лю­че­ни­ях; это стран­но по­то­му, что вряд ли на све­те су­щес­т­ву­ют прик­лю­че­ния бо­лее зах­ва­ты­ва­ющие, ра­зу­ме­ет­ся, ес­ли счи­тать, что вся­кое прик­лю­че­ние - это од­нов­ре­мен­но и под­виг ду­ха.

    Это ро­ман, ос­но­ван­ный на фак­тах, "фак­то­ло­ги­чес­кий ро­ман", в дан­ном слу­чае в са­мом стро­гом зна­че­нии это­го сло­ва: все то, о чем рас­ска­зы­ва­ет­ся в этой кни­ге, не прос­то ос­но­ва­но на фак­тах и ра­зук­ра­ше­но фан­та­зи­ей ав­то­ра, но сос­тав­ле­но, ском­пи­ли­ро­ва­но из фак­ти­чес­ких дан­ных, к ко­то­рым фан­та­зи­ей ав­то­ра не до­бав­ле­но ни од­ной да­же мель­чай­шей под­роб­нос­ти, ни од­но­го, ес­ли так мож­но вы­ра­зить­ся, за­вит­ка, ко­то­ро­го бы не бы­ло в до­ку­мен­тах, от­но­ся­щих­ся к то­му или ино­му пе­ри­оду вре­ме­ни.

    Однако я чув­с­т­вую се­бя обя­зан­ным не толь­ко на­уке, но и оп­ре­де­лен­но­му ви­ду ли­те­ра­ту­ры, точ­нее го­во­ря, твор­цу то­го нап­рав­ле­ния в ли­те­ра­ту­ре, к ко­то­ро­му при­над­ле­жит и моя кни­га. Я имею в ви­ду По­ля де Крюи (Край­фа) аме­ри­кан­с­ко­го вра­ча, ко­то­рый пер­вым пред­п­ри­нял по­пыт­ку из­ло­жить ис­то­рию раз­ви­тия спе­ци­аль­ной от­рас­ли на­уки так, что­бы она чи­та­лась с та­ким же зах­ва­ты­ва­ющим ин­те­ре­сом и вол­не­ни­ем, ко­то­рые в нас вы­зы­ва­ет раз­ве толь­ко де­тек­тив­ный ро­ман. В 1927 го­ду Поль де Крюи сде­лал то вы­да­юще­еся от­к­ры­тие, что ис­то­рия бак­те­ри­оло­гии, ес­ли к ней приг­ля­деть­ся вни­ма­тель­но и со­от­вет­с­т­ву­ющим об­ра­зом ос­мыс­лить важ­ней­шие ве­хи ее раз­ви­тия, со­дер­жит не­ма­ло ро­ман­ти­чес­ко­го. Он от­к­рыл да­лее, что са­мые слож­ные, за­пу­тан­ные на­уч­ные проб­ле­мы мож­но из­ло­жить прос­то н по­нят­но, ес­ли опи­сы­вать их как ра­бо­чие про­цес­сы, то есть ес­ли вес­ти чи­та­те­ля по то­му же са­мо­му пу­ти, по ко­то­ро­му шел сам ис­сле­до­ва­тель с то­го мо­мен­та, как он прис­ту­пил к осу­щес­т­в­ле­нию сво­ей идеи, и до ко­неч­ных ре­зуль­та­тов ис­сле­до­ва­ния. Он от­к­рыл так­же, что об­ход­ные пу­ти, ту­пи­ки и за­ко­ул­ки, ко­то­ры­ми шел или в ко­то­рые по­па­дал тот или иной уче­ный из-за сво­их не­дос­тат­ков, пе­ре­утом­ле­ния, бо­лез­ни, из-за ме­шав­ших ему слу­чай­нос­тей и тор­мо­зив­ших его ра­бо­ту вли­яний из­в­не, ины­ми сло­ва­ми, ис­то­рия лю­бо­го на­уч­но­го от­к­ры­тия столь пол­на ди­на­ми­ки и дра­ма­тиз­ма, что это­го с из­быт­ком хва­та­ет, что­бы дер­жать в нап­ря­же­нии чи­та­те­ля. Так воз­ник­ла его кни­га "Охот­ни­ки за мик­ро­ба­ми", и од­но ее заг­ла­вие оп­ре­де­ли­ло прог­рам­му для но­во­го нап­рав­ле­ния в ли­те­ра­ту­ре, прог­рам­му фак­то­ло­ги­чес­ко­го ро­ма­на.

    Основным воп­ро­сом кри­ти­чес­ко­го раз­бо­ра, ко­то­рый еще пред­с­то­ит сде­лать, яв­ля­ет­ся, как мне ка­жет­ся, сле­ду­ющий: в ка­ком вза­имо­от­но­ше­нии в этих кни­гах на­хо­дят­ся на­ука и ли­те­ра­ту­ра; что пе­ре­ве­ши­ва­ет - "факт" или "ро­ман"? Мне пред­с­тав­ля­ет­ся, что луч­ши­ми кни­га­ми это­го ти­па бу­дут те, ко­то­рые чер­па­ют ро­ман­ти­чес­кие эле­мен­ты из са­мой "груп­пи­ров­ки" фак­тов и тем са­мым всег­да от­да­ют пред­поч­те­ние фак­там. Имен­но это я и имел в ви­ду, ког­да пи­сал свою кни­гу, и на­де­юсь, что я при­нес поль­зу тем чи­та­те­лям, ко­то­рые хо­тят быть уве­рен­ны­ми в фак­тах и же­ла­ли бы ис­поль­зо­вать кни­гу, нес­мот­ря на то что она на­пи­са­на в фор­ме ро­ма­на, в ка­чес­т­ве учеб­но­го или спра­воч­но­го по­со­бия. Они мо­гут это де­лать со спо­кой­ной со­вес­тью.

    В зак­лю­че­ние мне хо­чет­ся вы­ра­зить бла­го­дар­ность всем, кто по­мо­гал мне в ра­бо­те. Не­мец­кие про­фес­со­ра - д-р Эуген фон Мер­к­лин, д-р Карл Рать­ено и д-р Франц Тер­мер - бы­ли столь лю­без­ны, что прос­мот­ре­ли ру­ко­пись - каж­дый по то­му раз­де­лу, ко­то­рый от­но­сит­ся к его спе­ци­аль­нос­ти. Проф. Курт Эр­д­ман, проф. Хар­т­мут Шме­кель и шли­ма­но­вед д-р Эрнст Ме­йер внес­ли нес­коль­ко важ­ных ис­п­рав­ле­ний. Все они да­ли мне не­ма­ло цен­ных со­ве­тов, ока­за­ли мне боль­шую под­дер­ж­ку во всех от­но­ше­ни­ях, преж­де все­го в под­бо­ре ли­те­ра­ту­ры (за что я дол­жен поб­ла­го­да­рить и проф. Валь­те­ра Ха­ге­ма­на из Мюн­с­те­ра), об­ра­ти­ли мое вни­ма­ние на нес­коль­ко оши­бок, ко­то­рые мне еще уда­лось ис­п­ра­вить. Я вы­ра­жаю им всем бла­го­дар­ность не толь­ко за по­мощь, но преж­де все­го за то, что они, спе­ци­алис­ты-уче­ные, про­яви­ли ин­те­рес к кни­ге, ко­то­рая со­вер­шен­но не ук­ла­ды­ва­ет­ся в рам­ки той или иной спе­ци­аль­ной от­рас­ли на­уки. Мне бы хо­те­лось поб­ла­го­да­рить Э. Рэн­кен­дорф и Эр­ви­на Дун­ке­ра за то, что они ос­во­бо­ди­ли ме­ня отчас­ти не­ред­ко весь­ма кро­пот­ли­вой ра­бо­ты по пе­ре­во­ду.

 

 КНИГА СТАТУЙ

    Мы у те­бя, зем­ля, - что же нам шлешь из глу­бин?

    Новое пле­мя? Иль нам прош­лое воз­в­ра­ще­но?

    Город Ге­рак­ла вос­к­рес в древ­ней сво­ей кра­со­те!

 

УВЕРТЮРА НА КЛАССИЧЕСКОЙ ПОЧВЕ

    В 1738 го­ду Ма­рия Ама­лия Хрис­ти­на, дочь Ав­гус­та III Сак­сон­с­ко­го, по­ки­ну­ла Дрез­ден­с­кий двор и выш­ла за­муж за Кар­ла Бур­бон­с­ко­го, ко­ро­ля обе­их Си­ци­лий. Ос­мат­ри­вая об­шир­ные за­лы не­апо­ли­тан­с­ких двор­цов и ог­ром­ные двор­цо­вые пар­ки, жи­вая и влюб­лен­ная в ис­кус­ство ко­ро­ле­ва об­ра­ти­ла вни­ма­ние на ста­туи и скуль­п­ту­ры, ко­то­рые бы­ли най­де­ны не­за­дол­го до пос­лед­не­го из­вер­же­ния Ве­зу­вия: од­ни - слу­чай­но, дру­гие - по ини­ци­ати­ве не­ко­его ге­не­ра­ла д'Эльбе­фа. Кра­со­та ста­туй при­ве­ла ко­ро­ле­ву в вос­торг, и она поп­ро­си­ла сво­его вен­це­нос­но­го суп­ру­га ра­зыс­кать для нее но­вые.

    Так на­ча­лось от­к­ры­тие пог­ре­бен­но­го под зем­лей го­ро­да, ибо там, где был те­атр, дол­ж­но бы­ло быть и по­се­ле­ние. В свое вре­мя д'Эльбеф, сам то­го не по­доз­ре­вая - ведь пе­ред ним в ока­ме­нев­шей ла­ве бы­ло мно­жес­т­во дру­гих хо­дов, - по­пал пря­мо на сце­ну те­ат­ра, бук­валь­но за­ва­лен­ную ста­ту­ями. В том, что та­кое ко­ли­чес­т­во ста­туй ока­за­лось имен­но здесь, не бы­ло ни­че­го уди­ви­тель­но­го: бур­ля­щий по­ток ла­вы, сме­та­ющий все на сво­ем пу­ти, об­ру­шил на прос­це­ни­ум зад­нюю сте­ну те­ат­ра, ук­ра­шен­ную мно­жес­т­вом скуль­п­тур. Так об­ре­ли здесь сем­над­ца­ти­ве­ко­вый по­кой эти ка­мен­ные те­ла.

    Лава, ог­нен­но-жид­кая мас­са, по­ток рас­п­лав­лен­ных ми­не­ра­лов и гор­ных по­род, пос­те­пен­но ох­лаж­да­ясь, зас­ты­ва­ет и вновь прев­ра­ща­ет­ся в ка­мень. Под двад­ца­ти­мет­ро­вой тол­щей та­кой зас­тыв­шей ла­вы и ле­жал Гер­ку­ла­нум.

    Как не­ред­ко бы­ва­ет в ис­то­рии, да, впро­чем, и в жиз­ни, на­иболь­шие труд­нос­ти при­хо­дят­ся на на­ча­ло пу­ти, а са­мый длин­ный путь час­тень­ко при­ни­ма­ют за са­мый ко­рот­кий. Пос­ле рас­ко­пок, пред­п­ри­ня­тых д'Эль-бе­фом, прош­ло еще трид­цать пять лет, преж­де чем пер­вый удар ло­па­ты по­ло­жил на­ча­ло ос­во­бож­де­нию Пом­пеи.

    Дальнейшее на­по­ми­на­ло иг­ру, ко­то­рую де­ти на­зы­ва­ют "огонь и во­да", но с учас­ти­ем еще од­но­го пар­т­не­ра - плу­та, ко­то­рый в тот мо­мент, ког­да ру­ка приб­ли­жа­ет­ся к зап­ря­тан­но­му пред­ме­ту, кри­чит вмес­то "огонь" - "во­да". В ро­ли та­ких пу­та­ни­ков выс­ту­па­ли ал­ч­ность, не­тер­пе­ние, а по­рой и мсти­тель­ность.

    Удивляться это­му не при­хо­дит­ся. Мог­ло ли быть ина­че? Ведь в ос­но­ве ин­те­ре­са ко­ро­лев­с­кой че­ты к этим рас­коп­кам ле­жал все­го-нав­се­го вос­торг об­ра­зо­ван­ных не­вежд, да, кста­ти го­во­ря, у ко­ро­ля и с об­ра­зо­ва­ни­ем де­ла об­с­то­яли да­ле­ко не блес­тя­ще. Аль­ку­би­ер­ре ин­те­ре­со­ва­ла лишь тех­ни­ка де­ла (Вин­кель­ман впос­лед­с­т­вии гнев­но за­ме­тил, что Аль­ку­би­ер­ре имел та­кое же от­но­ше­ние к древ­нос­ти, "ка­кое лу­на мо­жет иметь к ра­кам"), все же ос­таль­ные учас­т­ни­ки рас­ко­пок бы­ли оза­бо­че­ны лишь од­ной тай­ной мыс­лью: не упус­тить счас­т­ли­вой воз­мож­нос­ти быс­т­ро раз­бо­га­теть - вдруг в один прек­рас­ный день под зас­ту­пом вновь заб­лес­тит зо­ло­то или се­реб­ро? За­ме­тим, что из 24 ра­бо­чих, за­ня­тых 6 ап­ре­ля на рас­коп­ках, две­над­цать бы­ли арес­тан­та­ми, а ос­таль­ные по­лу­ча­ли ни­щен­с­кую пла­ту.

    Стены этой вил­лы бы­ли ук­ра­ше­ны ве­ли­ко­леп­ны­ми фрес­ка­ми: их вы­ре­за­ли, с них сня­ли ко­пии, но са­му вил­лу сра­зу же за­сы­па­ли. Бо­лее то­го! В те­че­ние че­ты­рех лет весь ра­йон близ Чи­ви­та (быв­шие Пом­пеи) ос­та­вал­ся за­бы­тым; все вни­ма­ние прив­лек­ли к се­бе бо­лее бо­га­тые рас­коп­ки в Гер­ку­ла­ну­ме, в ре­зуль­та­те ко­то­рых там был най­ден один из на­ибо­лее вы­да­ющих­ся па­мят­ни­ков ан­тич­нос­ти: вил­ла с биб­ли­оте­кой, ко­то­рой поль­зо­вал­ся фи­ло­соф Фи­ло­де­мос, из­вес­т­ная ны­не под наз­ва­ни­ем "Вил­ла деи Па­пи­ри". На­ко­нец в 1754 го­ду вновь об­ра­ти­лись к юж­ной час­ти Пом­пеи, где наш­ли ос­тат­ки нес­коль­ких мо­гил и раз­ва­ли­ны ан­тич­ной сте­ны. С это­го вре­ме­ни и вплоть до се­год­няш­не­го дня в обо­их го­ро­дах поч­ти неп­ре­рыв­но ве­дут­ся рас­коп­ки и на свет из­в­ле­ка­ет­ся од­но чу­до за дру­гим.

    В се­ре­ди­не ав­гус­та 79 го­да н. э. по­яви­лись пер­вые приз­на­ки пред­с­то­яще­го из­вер­же­ния Ве­зу­вия; впро­чем, из­вер­же­ния бы­ва­ли и рань­ше, од­на­ко в пре­до­бе­ден­ные ча­сы 24 ав­гус­та ста­ло яс­но, что на сей раз де­ло обо­ра­чи­ва­ет­ся нас­то­ящей ка­тас­т­ро­фой.

    Катастрофа зас­та­ла го­ро­да в ран­ние ча­сы обыч­но­го сол­неч­но­го дня. Им суж­де­но бы­ло по­гиб­нуть по-раз­но­му. Ла­ви­на гря­зи, об­ра­зо­вав­шей­ся из пеп­ла, во­ды и ла­вы, за­ли­ла Гер­ку­ла­нум, за­то­пи­ла его ули­цы и пе­ре­ул­ки. Под­ни­ма­ясь, она дос­ти­га­ла крыш, за­те­ка­ла в ок­на и две­ри, на­пол­няя со­бой весь го­род, как во­да губ­ку, и в кон­це кон­цов наг­лу­хо за­му­ро­ва­ла его вмес­те со всем, что не ус­пе­ло спас­тись в от­ча­ян­ном бег­с­т­ве.

    Сорок во­семь ча­сов спус­тя вновь за­си­яло сол­н­це, од­на­ко и Пом­пеи и Гер­ку­ла­нум к то­му вре­ме­ни уже пе­рес­та­ли су­щес­т­во­вать. В ра­ди­усе во­сем­над­ца­ти ки­ло­мет­ров все бы­ло раз­ру­ше­но, по­ля пок­ры­лись ла­вой и пеп­лом. Пе­пел за­нес­ло да­же в Си­рию и Еги­пет. Те­перь над Ве­зу­ви­ем был ви­ден толь­ко тон­кий столб ды­ма и сно­ва го­лу­бе­ло не­бо.

    Прошло поч­ти сем­над­цать сто­ле­тий.

    Ушедшему с го­ло­вой в свою на­уку и по­это­му сво­бод­но­му от вся­ко­го пи­ете­та ис­сле­до­ва­те­лю по­доб­ная ка­тас­т­ро­фа мо­жет пред­с­та­вить­ся уди­ви­тель­ной "уда­чей". "Я зат­руд­ня­юсь наз­вать ка­кое-ли­бо яв­ле­ние, ко­то­рое бы­ло бы бо­лее ин­те­рес­ным…" - прос­то­душ­но го­во­рит Ге­те о ги­бе­ли Пом­пеи. И в са­мом де­ле, что мо­жет луч­ше, чем пе­пел, сох­ра­нить, нет, за­кон­сер­ви­ро­вать - это бу­дет точ­нее - для пос­ле­ду­ющих по­ко­ле­ний ис­сле­до­ва­те­лей це­лый го­род в том ви­де, ка­ким он был в сво­их тру­до­вых буд­нях? Го­род умер не обыч­ной смер­тью - он не ус­пел от­ц­вес­ти и увять. Слов­но по ма­но­ве­нию вол­шеб­ной па­лоч­ки, зас­тыл он в рас­ц­ве­те сво­их сил, и за­ко­ны вре­ме­ни, за­ко­ны жиз­ни и смер­ти ут­ра­ти­ли свою власть над ним.

    Какую ис­то­рию мог­ли, нап­ри­мер, по­ве­дать ос­тан­ки двух ске­ле­тов, на но­гах ко­то­рых еще сох­ра­ни­лись раб­с­кие це­пи? Что пе­ре­жи­ли эти лю­ди - за­ко­ван­ные, бес­по­мощ­ные, в те ча­сы, ког­да кру­гом все гиб­ло? Ка­кие му­ки дол­ж­на бы­ла ис­пы­тать эта со­ба­ка, преж­де чем око­ле­ла? Ее наш­ли под по­тол­ком од­ной из ком­нат: при­ко­ван­ная цепью, она под­ни­ма­лась вмес­те с рас­ту­щим сло­ем ла­пил­ли, про­ни­кав­ших в ком­на­ту сквозь ок­на и две­ри, до тех пор, по­ка на­ко­нец не нат­к­ну­лась на неп­ре­одо­ли­мую прег­ра­ду - по­то­лок, тяв­к­ну­ла в пос­лед­ний раз и за­дох­ну­лась.

    В од­ном мес­те смерть нас­тиг­ла се­ме­рых де­тей, иг­рав­ших, ни­че­го не по­доз­ре­вая, в ком­на­те. В дру­гом - трид­цать че­ты­рех че­ло­век и с ни­ми ко­зу, ко­то­рая, оче­вид­но, пы­та­лась, от­ча­ян­но зве­ня сво­им ко­ло­коль­чи­ком, най­ти спа­се­ние в мни­мой проч­нос­ти люд­с­ко­го жи­ли­ща. То­му, кто слиш­ком мед­лил с бег­с­т­вом, не мог­ли по­мочь ни му­жес­т­во, ни ос­мот­ри­тель­ность, ни си­ла. Был най­ден ске­лет че­ло­ве­ка по­ис­ти­не гер­ку­ле­сов­с­ко­го сло­же­ния; он так­же ока­зал­ся не в си­лах за­щи­тить же­ну и че­тыр­над­ца­ти­лет­нюю дочь, ко­то­рые бе­жа­ли впе­ре­ди не­го: все трое так и ос­та­лись ле­жать на до­ро­ге. Прав­да, в пос­лед­нем уси­лии муж­чи­на, оче­вид­но, сде­лал еще од­ну по­пыт­ку под­нять­ся, но, одур­ма­нен­ный ядо­ви­ты­ми па­ра­ми, мед­лен­но опус­тил­ся на зем­лю, пе­ре­вер­нул­ся на спи­ну и зас­тыл. За­сы­пав­ший его пе­пел как бы снял сле­пок с его те­ла; уче­ные за­ли­ли в эту фор­му гипс и по­лу­чи­ли скуль­п­тур­ное изоб­ра­же­ние по­гиб­ше­го пом­пе­яни­на.

    Дома, храм Изи­ды, ам­фи­те­атр - все сох­ра­ни­лось в неп­ри­кос­но­вен­ном ви­де. В кан­це­ля­ри­ях ле­жа­ли вос­ко­вые таб­лич­ки, в биб­ли­оте­ках - свит­ки па­пи­ру­са, в мас­тер­с­ких - ин­с­т­ру­мен­ты, в ба­нях - стри­га­лы (скреб­ки). На сто­лах в та­вер­нах еще сто­яла по­су­да и ле­жа­ли день­ги, бро­шен­ные в спеш­ке пос­лед­ни­ми по­се­ти­те­ля­ми. На сте­нах хар­че­вен сох­ра­ни­лись лю­бов­ные стиш­ки; фрес­ки, ко­то­рые бы­ли, по сло­вам Ве­ну­ти, "прек­рас­нее тво­ре­ний Ра­фа­эля", ук­ра­ша­ли сте­ны вилл.

    Объединить оба эти воз­зре­ния мог толь­ко че­ло­век, зна­ющий и лю­бя­щий ан­тич­ное ис­кус­ство и в то же вре­мя вла­де­ющий ме­то­да­ми на­уч­но­го ис­сле­до­ва­ния и на­уч­ной кри­ти­ки. Ког­да в Пом­пе­ях раз­да­лись пер­вые уда­ры зас­ту­па, че­ло­век, для ко­то­ро­го эта за­да­ча ста­нет де­лом жиз­ни, про­жи­вал вбли­зи Дрез­де­на и за­ни­мал пост граф­с­ко­го биб­ли­оте­ка­ря. Ему бы­ло трид­цать лет, и он не со­вер­шил еще ни­че­го зна­чи­тель­но­го. Двад­цать один год спус­тя не кто иной, как Гот­тхольд Эф­ра­им Лес­синг, по­лу­чив из­вес­тие о его смер­ти, пи­сал: "За пос­лед­нее вре­мя это уже вто­рой пи­са­тель, ко­то­ро­му я охот­но по­да­рил бы нес­коль­ко лет мо­ей жиз­ни".

Глава 2

 

    Он ро­дил­ся в 1717 го­ду в Стен­да­ле в семье бед­но­го баш­мач­ни­ка. В дет­с­т­ве он из­ла­зил все ок­рес­т­ные кур­га­ны, и с его лег­кой ру­ки по­ис­ка­ми древ­них мо­гил за­ня­лись все мес­т­ные маль­чиш­ки. В 1743 го­ду он стал по­мощ­ни­ком ди­рек­то­ра шко­лы в Зе­ега­узе­не. "С ве­ли­чай­шей тща­тель­нос­тью вы­пол­нял я обя­зан­нос­ти учи­те­ля и зас­тав­лял ре­бя­ти­шек, го­ло­вы ко­то­рых бы­ли пок­ры­ты пар­шой, зат­вер­жи­вать аз­бу­ку, сам же я в то вре­мя всей ду­шой стре­мил­ся к поз­на­нию кра­со­ты и вос­хи­щал­ся го­ме­ров­с­ки­ми ме­та­фо­ра­ми". В 1748 го­ду он стал биб­ли­оте­ка­рем у гра­фа фон Бю­нау и по­се­лил­ся близ Дрез­де­на. Прус­сию Фрид­ри­ха II он по­ки­нул без вся­ко­го со­жа­ле­ния: он имел воз­мож­ность убе­дить­ся в том, что это "дес­по­ти­чес­кая стра­на". Вспо­ми­нал он о ней с сод­ро­га­ни­ем: "Во вся­ком слу­чае, я чув­с­т­во­вал раб­с­т­во боль­ше, чем дру­гие". Пе­ре­ме­на мес­то­жи­тель­с­т­ва оп­ре­де­ли­ла его даль­ней­шую судь­бу: он по­пал в круг вы­да­ющих­ся ху­дож­ни­ков. Сыг­ра­ло роль и то, что в Дрез­де­не на­хо­ди­лась са­мая боль­шая в Гер­ма­нии кол­лек­ция древ­нос­тей; это зас­та­ви­ло его из­ме­нить свои преж­ние пла­ны (он был одер­жим иде­ей от­п­ра­вить­ся в Еги­пет). Пер­вые же его ра­бо­ты, по­явив­ши­еся в пе­ча­ти, по­лу­чи­ли от­к­лик во всей Ев­ро­пе. Ду­хов­но не­за­ви­си­мый, от­нюдь не дог­ма­тик в сво­их ре­ли­ги­оз­ных воз­зре­ни­ях, он пе­ре­хо­дит в ка­то­ли­чес­т­во, что­бы по­лу­чить ра­бо­ту в Ита­лии - для не­го Рим сто­ил мес­сы. В 1758 го­ду он ста­но­вит­ся биб­ли­оте­ка­рем и хра­ни­те­лем кол­лек­ций кар­ди­на­ла Аль-ба­ни, в 1763 го­ду - вер­хов­ным хра­ни­те­лем всех древ­нос­тей Ри­ма и его ок­рес­т­нос­тей, по­се­ща­ет Пом­пеи и Гер­ку­ла­нум.

 

    Мы уже го­во­ри­ли о том, что рас­коп­ки в Пом­пе­ях и Гер­ку­ла­ну­ме пе­лись без вся­ко­го пла­на, но еще боль­шим злом, чем от­сут­с­т­вие пла­на, бы­ла та та­ин­с­т­вен­ность, ко­то­рой эти рас­коп­ки ок­ру­жа­лись по при­ка­зу эго­ис­тич­ных влас­ти­те­лей. Всем пос­то­рон­ним - будь то пу­те­шес­т­вен­ни­ки или уче­ные, то есть всем лю­дям, ко­то­рые мог­ли бы по­ве­дать о рас­коп­ках ми­ру, - дос­туп к ним был зап­ре­щен, и лишь не­кий книж­ный червь, по име­ни Ба­яр­ди, по­лу­чил от ко­ро­ля раз­ре­ше­ние сос­та­вить пер­вый ка­та­лог на­хо­док. Он на­чал с пре­дис­ло­вия, не дав се­бе тру­да да­же ос­мот­реть рас­коп­ки. Он пи­сал, пи­сал и, так и не прис­ту­пив к ос­нов­но­му тру­ду, за­пол­нил к 1752 го­ду сво­ими пи­са­ни­ями пять пух­лых то­мов об­щим сче­том в 2677 стра­ниц! За­вис­т­ли­вый и злоб­ный, он су­мел к то­му же до­бить­ся рас­по­ря­же­ния ми­нис­т­ра о зап­ре­ще­нии пуб­ли­ка­ции со­об­ще­ния двух дру­гих ав­то­ров, ко­то­рые, вмес­то то­го что­бы за­ни­мать­ся пре­дис­ло­ви­ями, взя­ли, что на­зы­ва­ет­ся, бы­ка за ро­га и сра­зу пе­реш­ли к де­лу.

    И вот в эту зат­х­лую ат­мос­фе­ру за­вис­ти, ин­т­риг, уче­нос­ти пуд­ре­ных па­ри­ков по­пал Вин­кель­ман. Пре­одо­ле­вая нес­лы­хан­ные труд­нос­ти - в нем за­по­доз­ри­ли шпи­она, - Вин­кель­ман все же до­бил­ся раз­ре­ше­ния по­се­тить ко­ро­лев­с­кий му­зей, од­на­ко ему бы­ло стро­жай­ше зап­ре­ще­но за­ри­со­вы­вать на­хо­дя­щи­еся там скуль­п­ту­ры и ста­туи. Вин­кель­ман был ра­зоз­лен этим зап­ре­том и, как ока­за­лось, не был в сво­ем оз­лоб­ле­нии оди­нок. В ав­гус­тин­с­ком мо­нас­ты­ре, где Вин­кель­ман ос­та­но­вил­ся, он поз­на­ко­мил­ся с па­те­ром Пьяд­жи, ко­то­ро­го зас­тал за весь­ма стран­ным за­ня­ти­ем.

    Спасти па­пи­ру­сы про­бо­ва­ли са­мы­ми раз­ны­ми спо­со­ба­ми. Все по­пыт­ки бы­ли тщет­ны. Но вот од­наж­ды не­весть от­ку­да по­явил­ся па­тер с "поч­ти та­кой же рам­кой, ка­кой поль­зу­ют­ся для за­вив­ки во­лос при из­го­тов­ле­нии па­ри­ков"; он ут­вер­ж­дал, что с по­мощью это­го прис­по­соб­ле­ния ему удас­т­ся раз­вер­нуть свит­ки, не пов­ре­див их. Ему пре­дос­та­ви­ли сво­бо­ду дей­с­т­вий. К то­му вре­ме­ни, ког­да Вин­кель­ман очу­тил­ся в келье па­те­ра, тот уже нес­коль­ко лет за­ни­мал­ся сво­ей ра­бо­той. Его ус­пе­хам в раз­вер­ты­ва­нии па­пи­ру­сов со­пут­с­т­во­вал его яв­ный не­ус­пех у ко­ро­ля и Аль­ку­би­ер­ре, ко­то­рые ни­че­го не смыс­ли­ли в этой ра­бо­те и не по­ни­ма­ли всей ее слож­нос­ти. Все вре­мя, по­ка Вин­кель­ман си­дел у не­го в келье, оз­лоб­лен­ный мо­нах чес­тил всех и вся. С ве­ли­чай­шей ос­то­рож­нос­тью, слов­но пе­ре­би­рая пух, он бук­валь­но по мил­ли­мет­ру прок­ру­чи­вал на сво­ей ма­шин­ке обуг­лив­ший­ся па­пи­рус, бра­ня при этом ко­ро­ля за рав­но­ду­шие, а чи­нов­ни­ков и ра­бо­чих за их нес­по­соб­ность к ра­бо­те. Гор­дясь одер­жан­ной по­бе­дой, он по­ка­зы­вал Вин­кель­ма­ну оче­ред­ную спа­сен­ную им стра­ни­цу из трак­та­та Фи­ло­де­мо­са о му­зы­ке, но вдруг сно­ва вспо­ми­нал о не­тер­пе­ли­вых и за­вис­т­ли­вых не­веж­дах и опять при­ни­мал­ся бра­нить­ся.

    И все-та­ки, нес­мот­ря на все труд­нос­ти, он в 1762 го­ду опуб­ли­ко­вал пер­вое до­не­се­ние об от­к­ры­ти­ях в Гер­ку­ла­ну­ме. Дву­мя го­да­ми поз­же он вновь по­се­тил го­род и му­зей и опуб­ли­ко­вал вто­рое до­не­се­ние. В обо­их до­не­се­ни­ях он ссы­лал­ся на све­де­ния, по­чер­п­ну­тые им из рас­ска­зов па­те­ра; и то и дру­гое со­дер­жа­ло рез­кую кри­ти­ку. Ког­да вто­рое его до­не­се­ние дош­ло во фран­цуз­с­ком пе­ре­во­де до не­апо­ли­тан­с­ко­го дво­ра, там под­ня­лась це­лая бу­ря воз­му­ще­ния: этот не­мец, ко­то­ро­му бы­ла ока­за­на ред­кая ми­лость - ведь ему поз­во­ли­ли ос­мот­реть му­зей, - от­п­ла­тил за нее та­кой мо­не­той! Ра­зу­ме­ет­ся, на­пад­ки Вин­кель­ма­на бы­ли спра­вед­ли­вы, а его гнев - не бес­п­ри­чин­ным. Впро­чем, для нас это уже не име­ет ни­ка­ко­го зна­че­ния. Ос­нов­ная цен­ность до­не­се­ний зак­лю­ча­лась в том, что в них впер­вые яс­но и по-де­ло­во­му бы­ли опи­са­ны на­ча­тые у под­но­жия Ве­зу­вия рас­коп­ки.

    Эта кни­га ока­за­ла ре­ша­ющее вли­яние на раз­ви­тие ар­хе­оло­гии; она по­буж­да­ла за­нять­ся по­ис­ка­ми прек­рас­но­го, где бы оно ни та­илось, она ука­зы­ва­ла путь, да­ва­ла ключ к от­к­ры­тию древ­них ци­ви­ли­за­ций с по­мощью изу­че­ния па­мят­ни­ков их куль­ту­ры; она про­буж­да­ла на­деж­ду най­ти с по­мощью зас­ту­па еще что-ли­бо, столь же не­из­вес­т­ное, уди­ви­тель­ное и прек­рас­ное, как пог­ре­бен­ные под зем­лей Пом­пеи.

    Многие ут­вер­ж­де­ния Вин­кель­ма­на бы­ли не­вер­ны­ми, мно­гие его вы­во­ды слиш­ком пос­пеш­ны­ми. Соз­дан­ная им кар­ти­на древ­нос­ти стра­да­ла иде­али­за­ци­ей: в Эл­ла­де жи­ли не толь­ко "лю­ди, рав­ные бо­гам". Его зна­ние гре­чес­ких про­из­ве­де­ний ис­кус­ства, нес­мот­ря на оби­лие ма­те­ри­ала, бы­ло весь­ма ог­ра­ни­чен­ным. Он уви­дел лишь ко­пии, сде­лан­ные в рим­с­кую эпо­ху и от­бе­лен­ные мил­ли­она­ми ка­пель во­ды и мил­ли­ар­да­ми пес­чи­нок. Меж­ду тем мир древ­нос­ти вов­се не был столь строг и столь бе­лос­не­жен. Он был пес­т­рым, нас­толь­ко пес­т­рым, что, нес­мот­ря на все то­му под­т­вер­ж­де­ния, нам се­год­ня труд­но это се­бе пред­с­та­вить. Под­лин­ная гре­чес­кая плас­ти­ка и скуль­п­ту­ра бы­ли мно­гоц­вет­ны. Так, мра­мор­ная ста­туя жен­щи­ны из Афин­с­ко­го ак­ро­по­ля ок­ра­ше­на в крас­ный, зе­ле­ный, го­лу­бой и жел­тый цве­та. Не­ред­ко на­хо­ди­ли ста­туи не толь­ко с крас­ны­ми гу­ба­ми, но и со сде­лан­ны­ми из дра­го­цен­ных кам­ней свер­ка­ющи­ми гла­за­ми и да­же с ис­кус­ствен­ны­ми рес­ни­ца­ми, - что осо­бен­но неп­ри­выч­но для нас.

    В 1768 го­ду, воз­в­ра­ща­ясь в Ита­лию из по­ез­д­ки на ро­ди­ну, Вин­кель­ман поз­на­ко­мил­ся в од­ной из гос­ти­ниц Три­ес­та с не­ким италь­ян­цем, не по­доз­ре­вая, что пе­ред ним не­од­нок­рат­но прив­ле­кав­ший­ся к су­ду прес­туп­ник. Мы мо­жем лишь га­дать, по­че­му Вин­кель­ман ис­кал об­щес­т­ва это­го экс-ко­ка и да­же ел вмес­те с ним в сво­ей ком­на­те. Вин­кель­ман был за­мет­ным кли­ен­том в оте­ле. Он был бо­га­то одет, его ма­не­ры об­ли­ча­ли в нем свет­с­ко­го че­ло­ве­ка, при слу­чае мож­но бы­ло уви­деть, что у не­го есть и зо­ло­тые мо­не­ты - па­мять об ауди­ен­ции у Ма­рии Те­ре­зии. Италь­янец, от­к­ли­кав­ший­ся на ма­ло под­хо­див­шее ему имя Ар­кан­д­же­ло ("Ар­кан­д­же­ло" зна­чит по-италь­ян­с­ки "архан­гел"), за­пас­ся ве­рев­кой и но­жом.

    Он не ус­пел за­кон­чить свою мысль: убий­ца вы­бил пе­ро из рук ве­ли­ко­го уче­но­го, ос­но­ва­те­ля но­вой на­уки. Но труд Вин­кель­ма­на не ос­тал­ся бес­п­лод­ным. Во всем ми­ре жи­вут его уче­ни­ки. Со дня его ги­бе­ли ми­ну­ло уже чуть ли не два сто­ле­тия, но по-преж­не­му в Ри­ме и Афи­нах, во всех ны­не су­щес­т­ву­ющих круп­ных цен­т­рах ар­хе­оло­ги­чес­кой на­уки еже­год­но 9 де­каб­ря ар­хе­оло­ги от­ме­ча­ют День Вин­кель­ма­на - день рож­де­ния ве­ли­ко­го уче­но­го.

Глава 3

 

    Кто из нас за­ду­мы­ва­ет­ся над тем, от­ку­да по­чер­п­ну­ты эти све­де­ния, ка­ким об­ра­зом лю­ди су­ме­ли ра­зоб­рать­ся в том, ко­му при­над­ле­жит та или иная скуль­п­ту­ра, ко­го она изоб­ра­жа­ет, тем бо­лее что чуть ли не все эти скуль­п­ту­ры бе­зы­мян­ные?

    Мы пе­ре­лис­ты­ва­ем тру­ды сов­ре­мен­ных ис­то­ри­ков - пе­ред на­ми про­хо­дит ис­то­рия древ­них на­ро­дов, сле­ды куль­ту­ры ко­то­рых об­на­ру­жи­ва­ют­ся еще и се­год­ня в тех или иных эле­мен­тах язы­ка, во мно­гих на­ших обы­ча­ях и нра­вах, в на­ших про­из­ве­де­ни­ях ис­кус­ства, нес­мот­ря на то что жизнь этих на­ро­дов про­те­ка­ла в да­ле­ких от нас зем­лях и сле­ды ее те­ря­ют­ся во тьме ве­ков. Мы чи­та­ем их ис­то­рию и зна­ем, что это не ле­ген­да, не сказ­ка - пе­ред на­ми циф­ры, да­ты, име­на пра­ви­те­лей и ко­ро­лей; мы уз­на­ем, как они жи­ли в дни вой­ны и в дни ми­ра, ка­ки­ми бы­ли их до­ма, их хра­мы. Мы уз­на­ем о пе­ри­одах ве­ли­чия и па­де­ния го­су­дар­с­т­ва с точ­нос­тью до го­да, ме­ся­ца и да­же дня, хо­тя все со­бы­тия про­ис­хо­ди­ли за­дол­го до на­шей эры, ког­да на­ше­го ле­тос­чис­ле­ния не бы­ло еще и в по­ми­не, ког­да не ро­ди­лись еще на­ши ка­лен­да­ри. От­ку­да же все эти све­де­ния, от­ку­да эта точ­ность и оп­ре­де­лен­ность хро­но­ло­ги­чес­ких таб­лиц?

    Римский ан­тик­вар Аугус­то Ян­до­ло рас­ска­зы­ва­ет в сво­их вос­по­ми­на­ни­ях о том, как ему еще маль­чиш­кой до­ве­лось вмес­те с от­цом при­сут­с­т­во­вать при вскры­тии эт­рус­ско­го сар­ко­фа­га: "Не­лег­ко бы­ло сдви­нуть крыш­ку; на­ко­нец она под­ня­лась, ста­ла вер­ти­каль­но и по­том тя­же­ло упа­ла на дру­гую сто­ро­ну. И тог­да про­изош­ло то, че­го я ни­ког­да не за­бу­ду, что до са­мой смер­ти бу­дет сто­ять у ме­ня пе­ред гла­ва­ми: я уви­дел мо­ло­до­го во­ина в пол­ном во­ору­же­нии - в шле­ме, с копь­ем, щи­том и в по­но­жах. Я под­чер­ки­ваю: не ске­лет во­ина, а са­мо­го во­ина. Ка­за­лось, смерть не кос­ну­лась его. Он ле­жал вы­тя­нув­шись, и мож­но бы­ло по­ду­мать, что его толь­ко что по­ло­жи­ли в мо­ги­лу. Это ви­де­ние про­дол­жа­лось ка­кую-то до­лю се­кун­ды. По­том оно ис­чез­ло, слов­но раз­ве­ян­ное яр­ким све­том фа­ке­лов. Шлем ска­тил­ся нап­ра­во, круг­лый щит вда­вил­ся в ла­ты, пок­ры­вав­шие грудь, по­но­жи, ли­шив­шись опо­ры, ока­за­лись на зем­ле. От соп­ри­кос­но­ве­ния с воз­ду­хом те­ло, сто­ле­ти­ями ле­жав­шее не­пот­ре­во­жен­ным, не­ожи­дан­но прев­ра­ти­лось в прах, и толь­ко пы­лин­ки, ка­зав­ши­еся в све­те фа­ке­лов зо­ло­тис­ты­ми, еще пля­са­ли в воз­ду­хе".

    Когда в стра­нах клас­си­чес­кой древ­нос­ти еще за­дол­го до от­к­ры­тия Пом­пеи ста­ли на­хо­дить в зем­ле пер­вые ста­туи (к то­му вре­ме­ни лю­ди бы­ли уже дос­та­точ­но прос­ве­щен­ны­ми, что­бы не толь­ко ви­деть в этих об­на­жен­ных фи­гу­рах язы­чес­ких идо­лов, но и смут­но до­га­ды­вать­ся об их эс­те­ти­чес­кой цен­нос­ти), ког­да эти ста­туи ста­ли выс­тав­лять в эпо­ху Ре­нес­сан­са во двор­цах ти­ра­нов и кар­ди­на­лов, их все-та­ки еще рас­смат­ри­ва­ли все­го лишь как курь­ез­ные ра­ри­те­ты, кол­лек­ци­они­ро­ва­ние ко­то­рых ста­ло мо­дой; по­рой в та­ких час­т­ных му­зе­ях ка­кая-ли­бо ан­тич­ная ста­туя мир­но со­сед­с­т­во­ва­ла с за­су­шен­ным эм­б­ри­оном двух­го­ло­во­го ре­бен­ка, а ан­тич­ный рель­еф ужи­вал­ся ря­дом с чу­че­лом пти­цы, ко­то­рую яко­бы дер­жал в ру­ках свя­той Фран­циск, пок­ро­ви­тель птиц.

    В XVI ве­ке на Fo­rum Ro­ma­num - пло­ща­ди, на ко­то­рой в Древ­нем Ри­ме про­ис­хо­ди­ли на­род­ные соб­ра­ния (здесь вок­руг Ка­пи­то­лия сгруп­пи­ро­ва­лись ве­ли­ко­леп­ней­шие пос­т­рой­ки), пы­ла­ли пе­чи для об­жи­га из­вес­ти, а в древ­них хра­мах бы­ли ус­т­ро­ены ка­ме­но­лом­ни. Па­пы упот­реб­ля­ли мра­мор­ные пли­ты для об­ли­цов­ки фон­та­нов в сво­их двор­цах. С по­мощью по­ро­ха был взор­ван Се­ра­пе­ум; это сде­ла­ли лишь для то­го, что­бы ук­ра­сить ко­нюш­ню од­но­го из Ин­но­кен­ти­ев. Кам­ни из терм Ка­ра­кал­лы прев­ра­ти­лись в ход­кий то­вар. Бо­лее че­ты­рех ве­ков под­ряд Ко­ли­зей слу­жил ка­ме­но­лом­ней. Еще в 1860 го­ду па­па Пий IX про­дол­жил это раз­ру­ше­ние, что­бы за счет язы­чес­ко­го нас­лед­с­т­ва раз­до­быть де­ше­вый ма­те­ри­ал для хрис­ти­ан­с­кой пос­т­рой­ки. Там, где сох­ра­нив­ши­еся па­мят­ни­ки мог­ли бы дать цен­ней­шие све­де­ния, ар­хе­оло­ги XIX и XX ве­ков на­хо­ди­ли лишь ру­ины.

    В 1856 го­ду не­по­да­ле­ку от Дюс­сель­дор­фа бы­ли най­де­ны ос­тат­ки ске­ле­та. Ког­да мы се­год­ня го­во­рим об этой на­ход­ке, мы на­зы­ва­ем ее ос­тан­ка­ми не­ан­дер­таль­с­ко­го че­ло­ве­ка, но в те вре­ме­на их при­ня­ли за ос­тан­ки жи­вот­но­го, и толь­ко док­тор Фуль­рот, пре­по­да­ва­тель гим­на­зии из Эль­бер­фель­де, су­мел пра­виль­но оп­ре­де­лить при­над­леж­ность най­ден­но­го ске­ле­та. Про­фес­сор Ма­йер из Бон­на счи­тал его ске­ле­том по­гиб­ше­го в 1814 го­ду ка­за­ка, Ваг­нер из Гет­тин­ген­с­ко­го уни­вер­си­те­та ду­мал, что это ске­лет древ­не­го гол­лан­д­ца, па­риж­с­кий уче­ный Прю­нер-Бей ут­вер­ж­дал, что это ске­лет древ­не­го кель­та, а зна­ме­ни­тый врач Вир­хов, чьи слиш­ком пос­пеш­ные суж­де­ния не раз тор­мо­зи­ли на­уч­ную мысль, ав­то­ри­тет­но за­явил, что этот ске­лет при­над­ле­жит сов­ре­мен­но­му че­ло­ве­ку, од­на­ко но­сит сле­ды стар­чес­кой де­фор­ма­ции. На­уке по­на­до­би­лось ров­но пять­де­сят лет для то­го, что­бы ус­та­но­вить: учи­тель гим­на­зии из Эль­бер­фель­де был прав.

    Итак, дав­ность и со­дер­жа­ние изоб­ра­же­ния труд­но оп­ре­де­лить да­же тог­да, ког­да тот или иной древ­ний па­мят­ник сох­ра­нил­ся в сво­ем пер­во­на­чаль­ном ви­де. А как быть в тех слу­ча­ях, ког­да воз­ни­ка­ют сом­не­ния в аутен­тич­нос­ти са­мо­го па­мят­ни­ка?

    Коль ско­ро мы вспом­ни­ли Бе­рин­ге­ра, не сле­ду­ет за­бы­вать и фран­цуз­с­ко­го аб­ба­та До­ме­не­ка. В Ар­се­наль­ной биб­ли­оте­ке Па­ри­жа хра­нит­ся ве­ли­ко­леп­ное из­да­ние его кни­ги с 228 таб­ли­ца­ми и фак­си­ми­ле, вы­шед­шей в свет в I860 го­ду под наз­ва­ни­ем "Ma­nus­c­ript pic­tog­rap­hi­que ame­ri­ca­in". Как вы­яс­ни­лось поз­д­нее, эти "индей­с­кие ри­сун­ки" бы­ли все­го лишь чер­но­вы­ми эс­ки­за­ми из ри­со­валь­ной тет­ра­ди од­но­го аме­ри­кан­с­ко­го маль­чи­ка, нем­ца по про­ис­хож­де­нию.

    Уж коль та­кой че­ло­век, как Вин­кель­ман, на­де­лен­ный ос­т­рей­шим кри­ти­чес­ким чуть­ем, мог стать жер­т­вой об­ма­на, то кто мо­жет по­ру­чить­ся, что и с ним не про­изой­дет что-ли­бо по­доб­ное?

    Книги, пос­вя­щен­ные оп­ре­де­ле­нию од­них толь­ко из­вес­т­ных клас­си­чес­ких на­хо­док, сос­тав­ля­ют це­лые биб­ли­оте­ки. Ис­то­рию не­ко­то­рых оп­ре­де­ле­ний мы мо­жем прос­ле­дить, на­чи­ная с пер­вой по­пыт­ки ин­тер­п­ре­та­ции, при­над­ле­жа­щей еще Вин­кель­ма­ну, и вплоть до дис­кус­сий на те же те­мы, ве­ду­щих­ся сов­ре­мен­ны­ми уче­ны­ми.

    На од­ном сар­ко­фа­ге, хра­ня­щем­ся ны­не в Лув­ре, изоб­ра­же­ны Пси­хея и Амур. У Аму­ра от­би­та пра­вая ру­ка, но кисть ру­ки сох­ра­ни­лась: она ле­жит на ще­ке Пси­хеи. Эту кисть два фран­цуз­с­ких ар­хе­оло­га прев­ра­ти­ли на сво­ем ри­сун­ке… в бо­ро­ду. По­ду­мать толь­ко, бо­ро­да­тая Пси­хея! Нес­мот­ря на яв­ную не­ле­пость это­го ри­сун­ка, тре­тий фран­цуз, из­дав­ший ка­та­лог Лув­ра, пи­шет: "Скуль­п­тор, соз­дав­ший сар­ко­фаг, не ра­зоб­рал­ся в сю­же­те - он на­де­лил Пси­хею, оде­тую в жен­с­кое платье, бо­ро­дой!" А вот еще один слу­чай, по­ка­зы­ва­ющий, как да­ле­ко мож­но уй­ти по лож­но­му сле­ду, нас­толь­ко по­рой за­пу­тан­но­му, что и на­роч­но не при­ду­ма­ешь. В Ве­не­ции есть один рель­еф - се­рия сцен, изоб­ра­жа­ющая двух маль­чи­ков: впряг­шись вмес­то бы­ков в по­воз­ку, они ве­зут жен­щи­ну. Этот рель­еф был до­пол­нен и рес­тав­ри­ро­ван при­мер­но пол­то­рас­та лет на­зад. Ин­тер­п­ре­та­то­ры то­го вре­ме­ни ви­де­ли в нем ил­люс­т­ра­цию к од­но­му из рас­ска­зов Ге­ро­до­та: Ге­ро­дот со­об­ща­ет о не­кой Ки­дип­пе, жри­це Ге­ры, ко­то­рую од­наж­ды за от­сут­с­т­ви­ем бы­ков при­вез­ли к хра­му ее соб­с­т­вен­ные сы­новья. Рас­т­ро­ган­ная мать об­ра­ти­лась с моль­бой к бо­гам да­ро­вать ее сы­новь­ям на­ивыс­шее бла­жен­с­т­во, дос­туп­ное смер­т­ным. И Ге­ра, по со­ве­ту бо­гов, да­ла им воз­мож­ность уме­реть во сне, ибо без­мя­теж­ная смерть в ран­ней юнос­ти и есть на­ивыс­шее бла­жен­с­т­во.

    Мы упо­мя­ну­ли Ге­ро­до­та - ав­то­ра, чьи про­из­ве­де­ния и по­ны­не слу­жат не­ис­ся­ка­емым ис­точ­ни­ком све­де­ний о да­тах, о про­из­ве­де­ни­ях ис­кус­ства и их ав­то­рах. Тру­ды ан­тич­ных ав­то­ров, к ка­ко­му бы нрсме­ни они ни от­но­си­лись, ос­но­ва гер­ме­нев­ти­ки, но как час­то они вво­дят в заб­луж­де­ние ар­хе­оло­гов! Ведь пи­са­тель го­во­рит о выс­шей прав­де - что ему ба­наль­ная дей­с­т­ви­тель­ность! Для не­го ис­то­рия, а тем бо­лее ми­фы, - лишь ма­те­ри­ал для твор­чес­т­ва.

    Все это да­ет не­ко­то­рое пред­с­тав­ле­ние о тех коз­нях, ко­то­рые под­жи­да­ют ар­хе­оло­га, ког­да он ос­та­ет­ся один на один с тем или иным па­мят­ни­ком. В этом еди­но­бор­с­т­ве он мо­жет рас­счи­ты­вать толь­ко на зас­туп и соб­с­т­вен­ную со­об­ра­зи­тель­ность.



СКАЗКА О БЕДНОМ МАЛЬЧИКЕ, КОТОРЫЙ НАШЕЛ СОКРОВИЩЕ

    Это на­чи­на­лось так: ма­лень­кий маль­чик сто­ял око­ло мо­ги­лы на клад­би­ще в сво­ей род­ной де­ре­вуш­ке, рас­по­ло­жен­ной вы­со­ко в го­рах, на не­мец­кой зем­ле Мек­лен­бург. В этой мо­ги­ле был по­хо­ро­нен зло­дей Хен­ниг, по проз­ви­щу Бран­ден­кирль. Рас­ска­зы­ва­ли, что он за­жи­во сжег од­но­го пас­ту­ха, а по­том уда­рил его, уже обуг­лив­ше­го­ся, мер­т­во­го, но­гой. Это не прош­ло Бран­ден­кир­лю да­ром: как го­во­ри­ли, каж­дый год его ле­вая но­га в шел­ко­вом чул­ке и баш­ма­ке вы­ле­за­ла из мо­ги­лы.

    Недалеко от это­го мес­та был холм. Под ним бы­ла за­ко­па­на зо­ло­тая ко­лы­бель; так, во вся­ком слу­чае, ут­вер­ж­да­ли по­но­марь и ня­ня. Как-то маль­чик ска­зал сво­ему от­цу, про­мо­тав­ше­му все свое сос­то­яние пас­то­ру: "У те­бя нет де­нег? По­че­му бы нам не вы­ко­пать ко­лы­бель?"

 

    Отец рас­сме­ял­ся.

    В пре­дис­ло­вии к его кни­ге об Ита­ке ска­за­но: "Ког­да я в 1832 го­ду в де­ся­ти­лет­нем воз­рас­те пре­под­нес от­цу в ка­чес­т­ве рож­дес­т­вен­с­ко­го по­дар­ка из­ло­же­ние ос­нов­ных со­бы­тий Тро­ян­с­кой вой­ны и прик­лю­че­ний Одис­сея и Ага­мем­но­на, я не пред­по­ла­гал, что трид­цать шесть лет спус­тя, пос­ле то­го как мне пос­час­т­ли­вит­ся соб­с­т­вен­ны­ми гла­за­ми уви­деть мес­та, где раз­вер­ты­ва­лись во­ен­ные дей­с­т­вия, и по­се­тить от­чиз­ну ге­ро­ев, чьи име­на бла­го­да­ря Го­ме­ру ста­ли бес­смер­т­ны­ми, я пред­ло­жу вни­ма­нию пуб­ли­ки це­лый труд, пос­вя­щен­ный этой те­ме".

    Он за­был то, что учил, то, что слы­шал ког­да-то от от­ца. Но од­наж­ды в лав­ку вва­лил­ся под­вы­пив­ший ра­бо­чий, по­мощ­ник мель­ни­ка, усел­ся на при­ла­вок и гро­мо­вым го­ло­сом, с тем па­фо­сом", ко­то­рый про­яв­ля­ют лю­ди, че­му-то учив­ши­еся, к сво­им бо­лее бед­ным но ду­ху соб­рать­ям, при­нял­ся дек­ла­ми­ро­вать сти­хи. Шли­ман был как в ча­ду, хо­тя и не по­ни­мал ни од­но­го сло­ва. Но, ког­да он уз­нал, что это сти­хи из го­ме­ров­с­кой "Или­ады", он соб­рал все свои жал­кие сбе­ре­же­ния и стал по­ку­пать пьяни­це ста­кан­чик вод­ки каж­дый раз, как тот пов­то­рял свою дек­ла­ма­цию.

    В жал­кой не­топ­ле­ной ман­сар­де он прис­ту­па­ет к изу­че­нию язы­ков. При­ме­няя со­вер­шен­но не­обыч­ный, им са­мим соз­дан­ный ме­тод, он за два с по­ло­ви­ной го­да ов­ла­де­ва­ет ан­г­лий­с­ким, фран­цуз­с­ким, гол­лан­д­с­ким, ис­пан­с­ким, пор­ту­галь­с­ким и италь­ян­с­ким язы­ка­ми. "Эти нап­ря­жен­ные и чрез­мер­ные за­ня­тия нас­толь­ко ук­ре­пи­ли за год мою па­мять, что изу­че­ние гол­лан­д­с­ко­го, ис­пан­с­ко­го, италь­ян­с­ко­го и пор­ту­галь­с­ко­го язы­ков по­ка­за­лось мне очень лег­ким: мне по­на­до­би­лось не бо­лее шес­ти не­дель, что­бы на­учить­ся сво­бод­но го­во­рить и пи­сать!"

    Его ус­пе­хам в уче­бе со­пут­с­т­во­ва­ли ус­пе­хи в де­лах. Бес­спор­но, ему вез­ло. Сле­ду­ет, прав­да, от­ме­тить, что он при­над­ле­жал к чис­лу лю­дей, ко­то­рые, как го­во­рит­ся, сво­его не упус­тят и уме­ют ко­вать же­ле­зо, по­ка оно го­ря­чо. Сын бед­ня­ка пас­то­ра, уче­ник в лав­ке, слу­жа­щий в кон­то­ре (но од­нов­ре­мен­но и зна­ток вось­ми язы­ков), он стал тор­гов­цем, а за­тем в го­ло­вок­ру­жи­тель­ном взле­те дос­тиг дол­ж­нос­ти ко­ро­лев­с­ко­го куп­ца. В день­гах и бо­гат­с­т­ве он ви­дел крат­чай­ший путь к ус­пе­ху. В 1846 го­ду двад­ца­ти­че­ты­рех­лет­ний Шли­ман едет в ка­чес­т­ве аген­та сво­ей фир­мы в Пе­тер­бург. Го­дом поз­же он ос­но­вы­ва­ет соб­с­т­вен­ный тор­го­вый дом. Все это от­ни­ма­ет у не­го не­ма­ло вре­ме­ни и сто­ит не­ма­ло­го тру­да. "Толь­ко в 1854 го­ду мне уда­лось изу­чить швед­с­кий и поль­с­кий язы­ки". Он мно­го ез­дил. В 1850 го­ду он по­бы­вал в Се­вер­ной Аме­ри­ке. При­со­еди­не­ние ка­ли­фор­ний­с­ко­го по­бе­режья к Со­еди­нен­ным Шта­там да­ва­ло ему пра­во на аме­ри­кан­с­кое граж­дан­с­т­во*. Не ми­но­ва­ла его, как мно­гих дру­гих, зо­ло­тая ли­хо­рад­ка: он ос­но­вал банк для опе­ра­ций с зо­ло­том. Его удос­та­ива­ет при­ема пре­зи­дент. "В семь ча­сов я от­п­ра­вил­ся к пре­зи­ден­ту Со­еди­нен­ных Шта­тов; я ска­зал ему, что же­ла­ние уви­деть эту ве­ли­ко­леп­ную стра­ну и поз­на­ко­мить­ся с ее ве­ли­ки­ми ру­ко­во­ди­те­ля­ми по­бу­ди­ло ме­ня пред­п­ри­нять эту да­ле­кую по­ез­д­ку из Рос­сии и что я счи­таю сво­им пер­вей­шим дол­гом зас­ви­де­тель­с­т­во­вать ему свое поч­те­ние. Он при­нял ме­ня очень сер­деч­но, пред­с­та­вил же­не и до­че­ри. Я бе­се­до­вал с ним пол­то­ра ча­са". (* Чет­вер­то­го ав­гус­та 1850 го­да Ка­ли­фор­ния бы­ла вклю­че­на в сос­тав США; каж­дый на­хо­див­ший­ся в этот день на тер­ри­то­рии шта­та Ка­ли­фор­ния ав­то­ма­ти­чес­ки ста­но­вил­ся граж­да­ни­ном США).

    В пос­ле­ду­ющие го­ды он дваж­ды чуть бы­ло не по­пал в те мес­та, где жи­ли ге­рои Го­ме­ра. Толь­ко слу­чай­ная бо­лезнь по­ме­ша­ла ему во вре­мя пу­те­шес­т­вия ко вто­ро­му Ниль­с­ко­му по­ро­гу - че­рез Па­лес­ти­ну, Си­рию и Гре­цию - съез­дить на ос­т­ров Ита­ку (кста­ти го­во­ря, во вре­мя это­го пу­те­шес­т­вия он изу­чил ла­тин­с­кий и араб­с­кий язы­ки. ЕГО днев­ни­ки спо­со­бен про­честь толь­ко по­лиг­лот: он всег­да пи­сал на язы­ке той стра­ны, в ко­то­рой в это вре­мя на­хо­дил­ся).

    В 1868 го­ду он со­вер­шил че­рез Пе­ло­пон­нес и Трою по­ез­д­ку в Ита­ку. Пре­дис­ло­вие к его кни­ге "Ита­ка" да­ти­ро­ва­но 31 де­каб­ря 1868 го­да; под­за­го­ло­вок кни­ги: "Архе­оло­ги­чес­кие изыс­ка­ния Ген­ри­ха Шли­ма­на".

    Разве не по­хо­же на сказ­ку то, что круп­ней­ший ком­мер­сант, ко­то­ро­му со­пут­с­т­ву­ет в де­лах не­обык­но­вен­ная уда­ча, на­хо­дясь на вер­ши­не сво­их ус­пе­хов, вне­зап­но бро­са­ет все, сжи­га­ет за со­бой все ко­раб­ли лишь для то­го, что­бы пой­ти до­ро­гой меч­ты сво­его дет­с­т­ва? Что этот че­ло­век, опи­ра­ясь толь­ко на по­эмы Го­ме­ра - здесь на­чи­на­ет­ся но­вая гла­ва его уди­ви­тель­ной жиз­ни, - пос­мел пос­лать вы­зов все­му уче­но­му ми­ру и, от­к­ры­то сде­лав Го­ме­ра сво­им зна­ме­нем, от­вер­г­нув все преж­ние тру­ды фи­ло­ло­гов, с ло­па­той в ру­ках от­п­ра­вил­ся рас­пу­ты­вать то, что до это­го бы­ло за­пу­та­но и пе­ре­за­пу­та­но сот­ней трак­та­тов?

    Разве "Или­ада" не на­чи­на­ет­ся с то­го, что Апол­лон по­сы­ла­ет смер­тель­ную бо­лезнь на ахей­цев? Раз­ве Зевс не вме­ши­ва­ет­ся не­пос­ред­с­т­вен­но в борь­бу, точ­но так же как и "ли­лей­но­ру­кая Ге­ра"? Раз­ве не прев­ра­ща­ют­ся там бо­ги в лю­дей, под­вер­жен­ных ра­не­ни­ям - ведь да­же бо­ги­ня Аф­ро­ди­та по­чув­с­т­во­ва­ла же­ле­зо копья.

    Все эти ге­рои - Ахилл и Пат­рокл, Гек­тор и Эней, все их де­яния, их друж­ба, не­на­висть и лю­бовь - все это лишь плод фан­та­зии? Нет. Он ве­рил в их су­щес­т­во­ва­ние, и он знал: его ве­ру раз­де­ля­ли ве­ли­кие ис­то­ри­ки древ­нос­ти Ге­ро­дот и Фу­ки­дид, ко­то­рые вез­де го­во­ри­ли о Тро­ян­с­кой вой­не как об ис­тин­ном про­ис­шес­т­вии, а о ее ге­ро­ях - как о ре­аль­но су­щес­т­во­вав­ших лю­дях.

    Это зву­чит неп­рав­до­по­доб­но, но тем не ме­нее так бы­ло: ве­че­ром на де­ре­вен­с­кой пло­ща­ди си­дел бо­га­тый чу­да­ко­ва­тый инос­т­ра­нец и чи­тал по­том­кам тех, кто умер три ты­ся­чи лет на­зад, XXI­II пес­ню "Одис­сеи", при этом его ох­ва­ти­ло та­кое вол­не­ние, что он зап­ла­кал, и вмес­те с ним пла­ка­ли мес­т­ные жи­те­ли - и муж­чи­ны и жен­щи­ны.

    В те вре­ме­на боль­шин­с­т­во уче­ных счи­та­ли, что Троя мог­ла на­хо­дить­ся, ес­ли она дей­с­т­ви­тель­но ког­да-ли­бо су­щес­т­во­ва­ла, на том мес­те, где сто­яла те­перь ма­лень­кая де­ре­вуш­ка Бу­нар­ба­ши, при­ме­ча­тель­ная и по се­год­няш­ний день лишь тем, что на кры­шах ее до­мов кра­су­ет­ся чуть ли не по дю­жи­не гнезд аис­тов. Здесь про­те­ка­ли два ручья - это об­с­то­ятель­с­т­во и на­ве­ло на­ибо­лее сме­лых ар­хе­оло­гов на мысль, что имен­но на этом мес­те и бы­ла рас­по­ло­же­на древ­няя Троя.

До род­ни­ков до­бе­жа­ли, прек­рас­но стру­ящих­ся. Два их

Пер­вый ис­точ­ник стру­ит­ся го­ря­чей во­дой. Пос­то­ян­но

Что до вто­ро­го, то да­же и ле­том во­да его схо­жа

Так го­во­рит­ся в XXII пес­не "Или­ады" Го­ме­ра.

    Наняв за со­рок пять пи­ас­т­ров про­вод­ни­ка с не­осед­лан­ной ло­шадью, Шли­ман вско­ре очу­тил­ся в стра­не сво­их маль­чи­шес­ких грез.

    Но уже с пер­во­го взгля­да Шли­ма­ну ста­ло яс­но, что Троя не мог­ла быть рас­по­ло­же­на здесь, в трех ча­сах ез­ды от мо­ря: ведь ге­рои Го­ме­ра по нес­коль­ку раз в день схо­ди­ли с ко­раб­лей в го­род. И по­том, не­уже­ли го­род При­ама со сво­ими шес­ть­юде­сятью дву­мя зда­ни­ями, с цик­ло­пи­чес­ки­ми сте­на­ми и во­ро­та­ми, че­рез ко­то­рые в го­род был вне­сен де­ре­вян­ный конь хит­ро­ум­но­го Одис­сея, мог раз­мес­тить­ся на этом хол­ме?

    Но раз­ве Го­мер не го­во­рил об од­ном теп­лом и од­ном хо­лод­ном ис­точ­ни­ке? Шли­ман, ко­то­рый так же свя­то ве­рил каж­до­му сло­ву Го­ме­ра, как те­оло­ги преж­них вре­мен - Биб­лии, вы­та­щил тер­мо­метр и из­ме­рил тем­пе­ра­ту­ру во всех трид­ца­ти че­ты­рех ис­точ­ни­ках - она вез­де бы­ла оди­на­ко­вой: сем­над­цать с по­ло­ви­ной гра­ду­сов.

    Он ре­шил про­де­лать тот же путь. В од­ном мес­те он на­тол­к­нул­ся на та­кой кру­той спуск, что ему приш­лось его пре­одо­ле­вать чуть ли не на чет­ве­рень­ках. Сом­не­ния его все воз­рас­та­ли. Раз­ве мог Го­мер - а его опи­са­ния мес­т­нос­ти бы­ли для Шли­ма­на рав­но­силь­ны то­пог­ра­фи­чес­кой кар­те - зас­та­вить сво­их ге­ро­ев триж­ды "спус­кать­ся бе­гом" по та­ко­му спус­ку?

    Но окон­ча­тель­но убе­ди­ло его в сво­ей пра­во­те пол­ней­шее от­сут­с­т­вие ка­ких-ли­бо ру­ин: так­же че­реп­ков ниг­де не бы­ло вид­но, тех са­мых че­реп­ков, о ко­то­рых кто-то весь­ма мет­ко за­ме­тил: "Су­дя по на­ход­кам ар­хе­оло­гов, древ­ние на­ро­ды толь­ко тем и за­ни­ма­лись, что из­го­тов­ля­ли ва­зы, а преж­де чем по­гиб­нуть, они, про­яв­ляя низ­мен­ные сто­ро­ны сво­его ха­рак­те­ра, всег­да их унич­то­жа­ли, ос­тав­ляя пос­ле­ду­ющим по­ко­ле­ни­ям лишь изу­ро­до­ван­ные ос­кол­ки са­мых луч­ших сво­их тво­ре­ний".

    Шлиман дваж­ды ос­мот­рел вер­ши­ну од­но­го хол­ма, пред­с­тав­ляв­шую со­бой че­ты­ре­ху­голь­ное плос­кое пла­то, каж­дая сто­ро­на ко­то­ро­го име­ла в дли­ну 233 мет­ра, и при­шел к убеж­де­нию: под этим хол­мом ле­жит Троя.

    Ну а как об­с­то­яло здесь де­ло с ис­точ­ни­ка­ми, о ко­то­рых упо­ми­нал Го­мер? Ведь имен­но они пос­лу­жи­ли ос­нов­ным до­ка­за­тель­с­т­вом из­вес­т­ной нам уже те­ории, ут­вер­ж­да­ющей, что Троя бы­ла рас­по­ло­же­на на мес­те Бу­нар­ба­ши. Не­уве­рен­ность в сво­ей пра­во­те, ох­ва­тив­шая Шли­ма­на, ког­да вы­яс­ни­лось, что здесь в от­ли­чие от Бу­нар­ба­ши, где он об­на­ру­жил со­рок ис­точ­ни­ков, нет во­об­ще ни од­но­го, дли­лась, од­на­ко, не­дол­го. Ему на по­мощь приш­ли наб­лю­де­ния Каль­вер­та, ко­то­рый об­ра­тил вни­ма­ние на то, что в вул­ка­ни­чес­кой поч­ве Гис­сар­лы­ка за срав­ни­тель­но не­боль­шой пе­ри­од ис­чез­ло и по­яви­лось нес­коль­ко го­ря­чих ис­точ­ни­ков. Это слу­чай­ное наб­лю­де­ние по­мог­ло Шли­ма­ну от­вес­ти как не­су­щес­т­вен­ное то, что до сих пор ка­за­лось уче­ным столь важ­ным. На­ко­нец, то, что в Бу­нар­ба­ши слу­жи­ло оп­ро­вер­же­ни­ем, здесь ста­ло до­ка­за­тель­с­т­вом: бой Гек­то­ра и Ахил­ла вов­се не ка­зал­ся та­ким неп­рав­до­по­доб­ным, ес­ли он про­ис­хо­дил здесь, где скло­ны хол­ма бы­ли от­ло­ги­ми. Для то­го что­бы в пы­лу жес­то­кой схват­ки триж­ды обой­ти вок­руг стен Трои, им нуж­но бы­ло про­де­лать путь все­го лишь в пят­над­цать ки­ло­мет­ров. Учи­ты­вая ожес­то­чен­ный ха­рак­тер по­един­ка, Шли­ман не на­хо­дил это не­ве­ро­ят­ным.

    И что же, все они лишь фан­та­зи­ро­ва­ли? Или, быть мо­жет, они бы­ли сби­ты с тол­ку не­вер­ны­ми со­об­ще­ни­ями сов­ре­мен­ни­ков?

    Теперь он как одер­жи­мый при­нял­ся за ра­бо­ту. Всю свою не­ук­ро­ти­мую энер­гию этот че­ло­век, про­де­лав­ший путь от уче­ни­ка в лав­ке до мил­ли­оне­ра, пос­вя­тил те­перь осу­щес­т­в­ле­нию свой меч­ты; это­му он без ко­ле­ба­ний от­дал и ду­шу и сос­то­яние.

    В са­мой вы­со­кой час­ти го­ро­да сто­ял храм Афи­ны, вок­руг не­го По­сей­дон и Апол­лон пос­т­ро­или сте­ну Пер­га­ма - так го­во­рил Го­мер. Сле­до­ва­тель­но, храм нуж­но бы­ло ис­кать пос­ре­ди­не хол­ма; там же дол­ж­на бы­ла на­хо­дить­ся воз­ве­ден­ная бо­га­ми сте­на. Раз­рыв вер­ши­ну хол­ма, Шли­ман об­на­ру­жил сте­ну. Здесь он на­шел ору­жие и до­маш­нюю ут­варь, ук­ра­ше­ния и ва­зы - не­ос­по­ри­мое до­ка­за­тель­с­т­во то­го, что на этом мес­те был бо­га­тый го­род. Но он на­шел и кое-что дру­гое, и тог­да впер­вые имя Ген­ри­ха Шли­ма­на прог­ре­ме­ло по все­му све­ту: под раз­ва­ли­на­ми Но­во­го Или­она он об­на­ру­жил дру­гие раз­ва­ли­ны, под эти­ми - еще од­ни: холм по­хо­дил на ка­кую-то чу­до­вищ­ную лу­ко­ви­цу, с ко­то­рой нуж­но бы­ло сни­мать слой за сло­ем. Как мож­но бы­ло пред­по­ло­жить, каж­дый из сло­ев от­но­сил­ся к оп­ре­де­лен­ной эпо­хе. Жи­ли и уми­ра­ли це­лые на­ро­ды, рас­ц­ве­та­ли и гиб­ли го­ро­да, не­ис­тов­с­т­во­вал меч и бу­ше­вал огонь, од­на ци­ви­ли­за­ция сме­ня­ла дру­гую - и каж­дый раз на мес­те го­ро­да мер­т­вых вы­рас­тал го­род жи­вых.

    Но ка­кой из этих де­вя­ти го­ро­дов был Тро­ей Го­ме­ра, го­ро­дом ге­ро­ев, го­ро­дом ге­ро­ичес­кой борь­бы? Бы­ло яс­но, что ниж­ний слой от­но­сит­ся к от­да­лен­ней­шим вре­ме­нам, что это са­мый древ­ний слой, нас­толь­ко древ­ний, что лю­дям той эпо­хи бы­ло еще не­из­вес­т­но упот­реб­ле­ние ме­тал­лов, а вер­х­ний слой, оче­вид­но, са­мый мо­ло­дой; здесь и дол­ж­ны бы­ли сох­ра­нить­ся ос­тат­ки то­го Но­во­го Или­она, в ко­то­ром Ксеркс и Алек­сандр со­вер­ша­ли свои жер­т­воп­ри­но­ше­ния.

    Он от­к­рыл бес­цен­ные сок­ро­ви­ща с точ­ки зре­ния на­уки. Из все­го то­го, что он от­сы­лал на ро­ди­ну и пе­ре­да­вал на от­зыв спе­ци­алис­там пос­те­пен­но все яс­нее вы­ри­со­вы­ва­лась кар­ти­на жиз­ни да­ле­кой эпо­хи во всех ее про­яв­ле­ни­ях, пред­с­та­ва­ло ли­цо це­ло­го на­ро­да.

    Дело бы­ло ут­ром жар­ко­го дня. Шли­ман вмес­те со сво­ей суп­ру­гой наб­лю­дал за обыч­ным хо­дом рас­ко­пок, не слиш­ком рас­счи­ты­вая най­ти что-ли­бо но­вое, но все же, как всег­да, пол­ный вни­ма­ния. На глу­би­не око­ло 28 фу­тов бы­ла об­на­ру­же­на та са­мая сте­на, ко­то­рую Шли­ман при­ни­мал за сте­ну, опо­ясы­вав­шую дво­рец При­ама. Вне­зап­но взгляд Шли­ма­на прив­лек ка­кой-то пред­мет; он всмот­рел­ся и при­шел в та­кое воз­буж­де­ние, что даль­ше дей­с­т­во­вал уже слов­но под вли­яни­ем ка­кой-то по­тус­то­рон­ней си­лы. Кто зна­ет, что пред­п­ри­ня­ли бы ра­бо­чие, ес­ли бы они уви­де­ли то, что уви­дел Шли­ман? "Зо­ло­то…" - про­шеп­тал он, схва­тив же­ну за ру­ку. Она удив­лен­но ус­та­ви­лась на не­го. "Быс­т­ро, про­дол­жал он, - отош­ли ра­бо­чих до­мой, сей­час же!" - "Но…" - поп­ро­бо­ва­ла бы­ло воз­ра­зить кра­са­ви­ца гре­чан­ка. "Ни­ка­ких но, - пе­ре­бил он ее, - ска­жи им все, что хо­чешь, ска­жи, что у ме­ня се­год­ня день рож­де­ния и я толь­ко что об этом вспом­нил, пусть идут праз­д­ну­ют. Толь­ко быс­т­рее, быс­т­рее!.."

    Матово поб­лес­ки­ва­ла сло­но­вая кость, зве­не­ло зо­ло­то…

    Таясь, слов­но во­ры, Шли­ман и его же­на ос­то­рож­но пе­ре­нес­ли сок­ро­ви­ща в сто­яв­шую не­по­да­ле­ку хи­жи­ну. На гру­бый де­ре­вян­ный стол лег­ла гру­да сок­ро­вищ: ди­аде­мы и зас­теж­ки, це­пи и блю­да, пу­го­ви­цы, ук­ра­ше­ния, фи­лиг­рань. "Мож­но пред­по­ло­жить, что кто-ли­бо из семьи При­ама в спеш­ке уло­жил сок­ро­ви­ща в ларь, так и не ус­пев вы­нуть из не­го ключ, и по­пы­тал­ся их унес­ти, но по­гиб на кре­пос­т­ной сте­не от ру­ки вра­га или был нас­тиг­нут по­жа­ром. Бро­шен­ный им ларь был сра­зу же пог­ре­бен под об­лом­ка­ми сто­яв­шей не­по­да­ле­ку двор­цо­вой пос­т­рой­ки и пеп­лом, об­ра­зо­вав­ши­ми слой в пять-шесть фу­тов". И вот фан­та­зер Шли­ман бе­рет па­ру се­рег, оже­релье и на­де­ва­ет эти ста­рин­ные тя­ся­че­лет­ние ук­ра­ше­ния двад­ца­ти­лет­ней гре­чан­ке - сво­ей кра­са­ви­це же­не. "Еле­на…" - шеп­чет он.

    Можно ли наз­вать его во­ром? За­ко­но­да­тель­с­т­во Тур­ции до­пус­ка­ет раз­лич­ные тол­ко­ва­ния воп­ро­са о при­над­леж­нос­ти ан­тич­ных на­хо­док, здесь ца­рит про­из­вол. Сто­ит ли удив­лять­ся то­му, что че­ло­век, ко­то­рый ра­ди осу­щес­т­в­ле­ния сво­ей меч­ты пе­ре­вер­нул всю свою жизнь, по­пы­тал­ся спас­ти для се­бя и тем са­мым для ев­ро­пей­с­кой на­уки зо­ло­той клад? Раз­ве за семь­де­сят лет до это­го То­мас Брюс, лорд Эль­д­жин и Кон­кар­дин не пос­ту­пи­ли так же? Афи­ны в те вре­ме­на еще при­над­ле­жа­ли Тур­ции. В фир­ма­не, по­лу­чен­ном лор­дом Эль­д­жи­ном, со­дер­жа­лась сле­ду­ющая фра­за: "Ник­то не дол­жен чи­нить ему пре­пят­с­т­вий, ес­ли он по­же­ла­ет вы­вез­ти из Ак­ро­по­ля нес­коль­ко ка­мен­ных плит с над­пи­ся­ми или фи­гу­ра­ми". Эль­д­жин очень ши­ро­ко ис­тол­ко­вал эту фра­зу: он от­п­ра­вил в Лон­дон двес­ти ящи­ков с ар­хи­тек­тур­ны­ми де­та­ля­ми Пар­фе­но­на. В те­че­ние нес­коль­ких лет про­дол­жа­лись спо­ры о пра­ве соб­с­т­вен­нос­ти на эти ве­ли­ко­леп­ные па­мят­ни­ки гре­чес­ко­го ис­кус­ства. 74 240 фун­тов сто­ила лор­ду Эль­д­жи­ну его кол­лек­ция, а ког­да в 1816 го­ду дек­ре­том пар­ла­мен­та она бы­ла при­об­ре­те­на для Лон­дон­с­ко­го му­зея, ему зап­ла­ти­ли 35 000 фун­тов, что не сос­та­ви­ло и по­ло­ви­ны ее сто­имос­ти.

 

МАСКА АГАМЕМНОНА

    В об­лас­ти ар­хе­оло­гии Шли­ман дос­тиг трех вер­шин. "Сок­ро­ви­ща ца­ря При­ама", о ко­то­рых мы рас­ска­за­ли в пре­ды­ду­щей гла­ве, бы­ли пер­вой; вто­рой суж­де­но бы­ло стать от­к­ры­тию цар­с­ких пог­ре­бе­ний в Ми­ке­нах.

    Девять лет сто­ял Ага­мем­нон пе­ред Тро­ей. Эгист ис­поль­зо­вал это вре­мя:

    Тою по­рою, как би­ли­ся мы на по­лях Или­он­с­ких,

    Сердце же­ны Ага­мем­но­на лес­тью опу­ты­вал хит­рой…

    Эгист пос­та­вил ча­со­во­го, ко­то­рый дол­жен был пре­дуп­ре­дить его о воз­в­ра­ще­нии суп­ру­га Кли­тем­нес­т­ры, и ок­ру­жил се­бя во­ору­жен­ны­ми людь­ми. По­том он приг­ла­сил Ага­мем­но­на на пир, но, "прес­туп­ные коз­ни за­мыс­лив", убил его, "по­доб­но то­му, как бы­ков уби­ва­ют за жвач­кой". Не спас­ся и ник­то из дру­зей Ага­мем­но­на, ник­то из тех, кто при­шел вмес­те с ним. Прош­ли дол­гие во­семь лет, преж­де чем Орест, сын Ага­мем­но­на, отом­с­тил за от­ца, рас­п­ра­вив­шись с Кли­тем­нес­т­рой, сво­ей ма­терью, и Эгис­том - убий­цей.

    Но Ми­ке­ны бы­ли не толь­ко кро­ва­вы­ми. Троя, су­дя по опи­са­ни­ям Го­ме­ра, бы­ла очень бо­га­тым го­ро­дом. Ми­ке­ны же бы­ли еще бо­га­че:

    Микены на­хо­дят­ся на пол­пу­ти меж­ду Ар­го­сом и Ко­рин­ф­с­ким пе­ре­шей­ком. Ес­ли взгля­нуть на эту быв­шую цар­с­кую ре­зи­ден­цию с за­па­да, преж­де все­го бро­са­ют­ся в гла­за сплош­ные раз­ва­ли­ны - это ос­тат­ки ог­ром­ных стен, по­за­ди ко­то­рых вна­ча­ле от­ло­го, а за­тем все бо­лее кру­то взды­ма­ет­ся Эв­бея с ча­сов­ней про­ро­ка Ильи.

    Некоторые ан­тич­ные пи­са­те­ли счи­та­ли, что имен­но здесь, в этом ра­йо­не, на­хо­дит­ся гроб­ни­ца Ага­мем­но­на и его дру­зей, уби­тых вмес­те с ним. Мес­то­по­ло­же­ние го­ро­да бы­ло яс­ным, воп­рос же мес­то­по­ло­же­ния гроб­ни­цы был по мень­шей ме­ре спор­ным. Най­ти на­пе­ре­кор всем уче­ным Трою Шли­ма­ну по­мог Го­мер; на этот раз он опи­рал­ся на од­но мес­то из Пав­са­ния, ко­то­рое счи­тал не­вер­но пе­ре­ве­ден­ным и не­вер­но ин­тер­п­ре­ти­ро­ван­ным. По об­щеп­риз­нан­но­му мне­нию (два круп­ней­ших ав­то­ри­те­та - ан­г­ли­ча­нин До­ду­элл и не­мец Кур­ци­ус - при­дер­жи­ва­лись имен­но этой точ­ки зре­ния), Пав­са­ний от­но­сил гроб­ни­цу Ага­мем­но­на за коль­цо кре­пос­т­но­го ва­ла. Шли­ман же до­ка­зы­вал, что она ле­жит внут­ри это­го коль­ца. Это мне­ние, в ос­но­ве ко­то­ро­го ле­жа­ло опять-та­ки не столь­ко на­уч­но обос­но­ван­ное убеж­де­ние, сколь­ко ор­то­док­саль­ная ве­ра в пись­мен­ные сви­де­тель­с­т­ва древ­них ав­то­ров, он выс­ка­зал впер­вые еще в сво­ей кни­ге об Ита­ке. Впро­чем, это не столь важ­но; важ­но то, что рас­коп­ки под­т­вер­ди­ли его пра­во­ту.

    Итак, пер­вое, что он об­на­ру­жил, не счи­тая бес­чис­лен­но­го мно­жес­т­ва раз­лич­ных ваз, был ка­кой-то круг, об­ра­зо­ван­ный двой­ным коль­цом вер­ти­каль­но пос­тав­лен­ных кам­ней. Нич­то­же сум­ня­ше­ся, Шли­ман ре­шил, что он рас­ко­пал Ми­кен­с­кую аго­ру: этот стран­ный ка­мен­ный круг он при­нял за скамью, на ко­то­рой вос­се­да­ли от­цы го­ро­да во вре­мя со­ве­ща­ний и су­деб­ных за­се­да­ний, ту са­мую скамью, на ко­то­рой сто­ял вес­т­ник, при­зы­вав­ший в "Элек­т­ре" на­род на аго­ру.

    Затем он об­на­ру­жил де­вять гроб­ниц - пять из них бы­ли шах­ты-мо­ги­лы и на­хо­ди­лись внут­ри кре­пос­ти, а ос­таль­ные че­ты­ре, на ко­то­рых еще ве­ли­ко­леп­но сох­ра­нил­ся рель­еф, от­но­си­лись к сле­ду­юще­му ве­ку; они име­ли ку­по­ло­об­раз­ную фор­му и на­хо­ди­лись вне кре­пос­т­ных стен. Те­перь у Шли­ма­на про­па­ли пос­лед­ние сом­не­ния, ему из­ме­ни­ла при­су­щая ис­сле­до­ва­те­лям ос­то­рож­ность, и он за­пи­сал: "В са­мом де­ле, я нис­коль­ко не сом­не­ва­юсь, что мне уда­лось най­ти те са­мые гроб­ни­цы, о ко­то­рых Пав­са­ний пи­шет, что в них по­хо­ро­не­ны Ат­рей, царь эл­ли­нов Ага­мем­нон, его воз­ни­ца Эв­ри­ме­дон, Кас­сан­д­ра и их спут­ни­ки".

    О том, ка­кую ра­бо­ту про­де­лал Шли­ман вмес­те со сво­ими ра­бо­чи­ми, мож­но су­дить по сле­ду­юще­му его за­ме­ча­нию:

    Но иг­ра сто­ила свеч.

    Шлиман не сом­не­вал­ся в сво­ей пра­во­те. И в са­мом де­ле, раз­ве ма­ло бы­ло ос­но­ва­ний при­дер­жи­вать­ся по­доб­ной точ­ки зре­ния, раз­ве не ка­за­лось, что фак­ты пол­нос­тью под­т­вер­ж­да­ют его вы­во­ды? "Те­ла усоп­ших бы­ли бук­валь­но осы­па­ны дра­го­цен­нос­тя­ми и зо­ло­том… Раз­ве обык­но­вен­ным смер­т­ным по­ло­жи­ли бы та­кие дра­го­цен­нос­ти в мо­ги­лу?" - спра­ши­вал Шли­ман. Бы­ло най­де­но до­ро­гое ору­жие, ко­то­рое дол­ж­но бы­ло слу­жить умер­ше­му за­щи­той от вся­ких слу­чай­нос­тей в цар­с­т­ве те­ней. В то же вре­мя Шли­ман ука­зы­вал на со­вер­шен­но яв­ные сле­ды пос­пеш­но­го сож­же­ния тел. Те, кто хо­ро­нил их, да­же не да­ли се­бе тру­да дож­дать­ся, по­ка огонь пол­нос­тью сде­ла­ет свое де­ло: они заб­ро­са­ли по­лу­сож­жен­ные тру­пы зем­лей и галь­кой с пос­пеш­нос­тью убийц, ко­то­рые хо­тят за­мес­ти сле­ды. И хо­тя дра­го­цен­ные ук­ра­ше­ния сви­де­тель­с­т­во­ва­ли о ка­ком-то соб­лю­де­нии обы­ча­ев то­го вре­ме­ни, са­ми мо­ги­лы, не го­во­ря уже об усоп­ших, име­ли та­кой от­к­ро­вен­но неп­ри­лич­ный вид, ко­то­рый мог уго­то­вить сво­ей жер­т­ве толь­ко изощ­рен­ный в не­на­вис­ти убий­ца. Раз­ве по­кой­ные не бы­ли, "слов­но па­даль, бро­ше­ны в жал­кие ямы"? Шли­ман приз­вал на по­мощь ав­то­ри­тет­ных для не­го древ­них пи­са­те­лей. Он при­во­дил ци­та­ты из "Ага­мем­но­на" Эс­хи­ла, из "Элек­т­ры" Со­фок­ла и "Орес­теи" Эв­ри­пи­да. У не­го не бы­ло ни ма­лей­ше­го сом­не­ния в сво­ей пра­во­те, и все же - се­год­ня мы это зна­ем со­вер­шен­но точ­но - его те­ория бы­ла не­вер­ной. Да, он на­шел под аго­рой цар­с­кие пог­ре­бе­ния, но не Ага­мем­но­на и его дру­зей, а лю­дей со­вер­шен­но дру­гой эпо­хи - пог­ре­бе­ния, ко­то­рые бы­ли по мень­шей ме­ре лет на 400 стар­ше пог­ре­бе­ния Ага­мем­но­на.

    "Я от­к­рыл для ар­хе­оло­гии со­вер­шен­но но­вый мир, о ко­то­ром ник­то да­же и не по­доз­ре­вал".

    Однажды здесь в чис­ле мно­гих дру­гих по­се­ти­те­лей рас­ко­пок по­яв­ля­ет­ся им­пе­ра­тор Бра­зи­лии; ос­мот­рев Ми­ке­ны, он, уез­жая, дал по­ли­цей­с­ко­му Ле­онар­до­су со­рок фран­ков (по­ис­ти­не цар­с­кие ча­евые!). Ле­онар­дос всег­да дру­же­люб­но и ло­яль­но от­но­сил­ся к Шли­ма­ну, и Шли­ман при­шел в не­го­до­ва­ние, ког­да уз­нал о рас­п­рос­т­ра­ня­емых за­вис­т­ли­вы­ми чи­нов­ни­ка­ми слу­хах, буд­то Ле­онар­дос на са­мом де­ле по­лу­чил не со­рок, а ты­ся­чу фран­ков и скрыл это. Ког­да вслед за этим Ле­онар­до­са от­с­т­ра­ни­ли от дол­ж­нос­ти, Шли­ман на­чал дей­с­т­во­вать. Все­мир­но из­вес­т­ный уче­ный го­тов ра­ди без­вес­т­но­го по­ли­цей­с­ко­го при­бег­нуть к са­мым мо­гу­щес­т­вен­ным из сво­их свя­зей. Он те­лег­ра­фи­ру­ет пря­мо ми­нис­т­ру: "В наг­ра­ду за те мно­гие сот­ни мил­ли­онов, на ко­то­рые я сде­лал Гре­цию бо­га­че, про­шу ока­зать мне лю­без­ность - прос­тить мо­его дру­га по­ли­цей­с­ко­го Ле­онар­до­са из На­уп­ли­она и ос­та­вить его на сво­ем пос­ту. Сде­лай­те это для ме­ня". Но от­вет за­дер­жи­ва­ет­ся, и он по­сы­ла­ет вто­рую те­лег­рам­му: "Кля­нусь, по­ли­цей­с­кий Ле­онар­дос чес­т­ный и по­ря­доч­ный че­ло­век. Все толь­ко кле­ве­та. Даю га­ран­тию, он по­лу­чил толь­ко 40 фран­ков. Тре­бую спра­вед­ли­вос­ти". Бо­лее то­го, он идет на са­мый не­ве­ро­ят­ный шаг: по­сы­ла­ет те­лег­рам­му им­пе­ра­то­ру Бра­зи­лии, ко­то­рый тем вре­ме­нем уже ус­пел при­быть в Ка­ир: "По­ки­дая На­уп­ли­он, Вы, Ва­ше Ве­ли­чес­т­во, да­ли по­ли­цей­с­ко­му Ле­они­ду Ле­онар­до­су 40 фран­ков для раз­да­чи всем по­ли­цей­с­ким. Бур­го­мистр, стре­мясь ок­ле­ве­тать это­го чес­т­но­го ма­ло­го, ут­вер­ж­да­ет, буд­то он по­лу­чил от Вас 1000 фран­ков. Ле­онар­до­са от­с­т­ра­ни­ли от дол­ж­нос­ти, и толь­ко с ве­ли­чай­шим тру­дом мне уда­лось спас­ти его от тюрь­мы. Пос­коль­ку я уже мно­го лет знаю его как чес­т­ней­ше­го на све­те че­ло­ве­ка, про­шу Вас, Ва­ше Ве­ли­чес­т­во, во имя свя­той прав­ды и че­ло­веч­нос­ти про­те­лег­ра­фи­ро­вать мне: сколь­ко по­лу­чил Ле­онар­дос - 40 фран­ков или бо­лее?"

    Клад, най­ден­ный Шли­ма­ном, был ог­ро­мен. Лишь мно­го поз­же, уже в на­шем сто­ле­тии, его прев­зош­ла зна­ме­ни­тая на­ход­ка Кар­нар­во­на и Кар­те­ра в Егип­те. "Все му­зеи ми­ра, вмес­те взя­тые, не об­ла­да­ют и од­ной пя­той час­тью этих бо­гатств", - пи­сал Шли­ман.

    В дру­гой мо­ги­ле - в ней ле­жа­ли ос­тан­ки трех жен­щин - он соб­рал бо­лее 700 тон­ких зо­ло­тых плас­ти­нок с ве­ли­ко­леп­ным ор­на­мен­том из изоб­ра­же­ний жи­вот­ных, ме­дуз, ось­ми­но­гов. Зо­ло­тые ук­ра­ше­ния в фор­ме львов и дру­гих зве­рей, сра­жа­ющих­ся во­инов, ук­ра­ше­ния в фор­ме львов и гри­фов, ле­жа­щих оле­ней и жен­щин с го­лу­бя­ми… На од­ном из ске­ле­тов бы­ла зо­ло­тая ко­ро­на с 36 зо­ло­ты­ми лис­т­ка­ми: она ук­ра­ша­ла го­ло­ву, уже поч­ти об­ра­тив­шу­юся в прах. Ря­дом ле­жа­ла еще од­на ве­ли­ко­леп­ная ди­аде­ма с прис­тав­ши­ми к ней ос­тат­ка­ми че­ре­па. Он на­шел еще пять зо­ло­тых ди­адем с зо­ло­той про­во­ло­кой, при по­мо­щи ко­то­рой они зак­реп­ля­лись на го­ло­ве, бес­чис­лен­ное мно­жес­т­во зо­ло­тых ук­ра­ше­ний со свас­ти­ка­ми, ро­зет­ка­ми и спи­ра­ля­ми, го­лов­ные бу­лав­ки, ук­ра­ше­ния из гор­но­го хрус­та­ля и об­лом­ки из­де­лий из ага­та, мин­да­ле­вид­ные гем­мы из сар­до­ник­са и аме­тис­та. Он на­шел се­ки­ры из по­зо­ло­чен­но­го се­реб­ра с ру­ко­ят­ка­ми из гор­но­го хрус­та­ля, куб­ки и лар­чи­ки из зо­ло­та, из­де­лия из але­бас­т­ра. Но са­мое глав­ное, что он на­шел те зо­ло­тые мас­ки и наг­руд­ные до­щеч­ки, ко­то­рые, как ут­вер­ж­да­ла тра­ди­ция, упот­реб­ля­лись для за­щи­ты вен­це­нос­ных усоп­ших от ка­ко­го-ли­бо пос­то­рон­не­го воз­дей­с­т­вия. Пол­зая на ко­ле­нях, он сос­к­ре­бал слой гли­ны (ему и на этот раз по­мо­га­ла же­на), под ко­то­рым бы­ли скры­ты ос­тан­ки пя­ти че­ло­век из чет­вер­той мо­ги­лы. Уже че­рез нес­коль­ко ча­сов го­ло­вы усоп­ших прев­ра­ти­лись в пыль. Но зо­ло­тые мяг­ко поб­лес­ки­ва­ющие мас­ки сох­ра­ни­ли фор­му лиц; чер­ты этих лиц бы­ли со­вер­шен­но ин­ди­ви­ду­аль­ны, "вне вся­ко­го сом­не­ния, каж­дая из ма­сок дол­ж­на бы­ла яв­лять­ся пор­т­ре­том усоп­ше­го".

    Вечером, ког­да окон­чил­ся этот день и ноч­ные те­ни опус­ти­лись на Ми­кен­с­кий ак­ро­поль, Шли­ман при­ка­зал за­жечь здесь кос­т­ры "впер­вые пос­ле пе­ре­ры­ва в 2344 го­да", на­по­ми­на­ющие о тех кос­т­рах, ко­то­рые опо­вес­ти­ли в свое вре­мя Кли­тем­нес­т­ру и ее воз­люб­лен­но­го о гря­ду­щем при­бы­тии Ага­мем­но­на. На этот раз, од­на­ко, кос­т­ры дол­ж­ны бы­ли от­пу­ги­вать во­ров от од­но­го из са­мых бо­га­тых кла­дов, ког­да-ли­бо изъ­ятых из гроб­ниц умер­ших ца­рей.

Глава 6.

ШЛИМАН И НАУКА

    Третьи боль­шие рас­коп­ки Шли­ма­на не да­ли зо­ло­та, но в ре­зуль­та­те их он от­к­рыл по­се­ле­ние в Ти­рин­фе. Бла­го­да­ря этим рас­коп­кам и пре­ды­ду­щим от­к­ры­ти­ям Шли­ма­на в Ми­ке­нах, а так­же тем от­к­ры­ти­ям, ко­то­рые сде­лал на Кри­те де­сять лет спус­тя ан­г­лий­с­кий ар­хе­олог Эванс, пос­те­пен­но на­ча­ли вы­ри­со­вы­вать­ся очер­та­ния древ­ней ци­ви­ли­за­ции, рас­п­рос­т­ра­нен­ной ког­да-то на всем Сре­ди­зем­но­морье. Но преж­де чем рас­ска­зы­вать об этом, мы поз­во­лим се­бе ска­зать нес­коль­ко слов о мес­те Шли­ма­на в на­уке сво­его вре­ме­ни. Этот воп­рос не по­те­рял сво­ей ак­ту­аль­нос­ти: ведь и се­год­ня еще каж­до­му ис­сле­до­ва­те­лю при­хо­дит­ся вес­ти свою ра­бо­ту под пе­рек­рес­т­ным ог­нем кри­ти­ки пуб­ли­ки и уче­но­го ми­ра. До­не­се­ния Шли­ма­на име­ли со­вер­шен­но дру­гую ауди­то­рию, чем "До­не­се­ния" Вин­кель­ма­на. Свет­с­кий че­ло­век XVI­II сто­ле­тия, Вин­кель­ман пи­сал для лю­дей об­ра­зо­ван­ных, для не­боль­шо­го кру­га пос­вя­щен­ных, для вла­дель­цев му­зе­ев или по край­ней ме­ре для тех, кто бла­го­да­ря сво­ей при­над­леж­нос­ти к выс­ше­му об­щес­т­ву имел дос­туп к па­мят­ни­кам ис­кус­ства древ­нос­ти. Этот уз­кий ми­рок был пот­ря­сен рас­коп­ка­ми Пом­пеи. Из­вес­тие о каж­дой на­ход­ке но­вой ста­туи при­во­ди­ло его в вос­торг, но ин­те­ре­сы это­го мир­ка ни­ког­да не шли даль­ше ху­до­жес­т­вен­но-эс­те­ти­чес­ко­го лю­бо­ва­ния. Вли­яние Вин­кель­ма­на бы­ло весь­ма дей­с­т­вен­ным, но он нуж­дал­ся в пос­ред­ни­ках, в ме­ди­умах - по­этах и пи­са­те­лях, ко­то­рые по­мог­ли ему вы­нес­ти его идеи за пре­де­лы уз­ко­го кру­га прос­ве­щен­ных лю­дей.

    Через два-три го­да пос­ле шли­ма­нов­с­ких га­зет­ных со­об­ще­ний 1873 го­да один ди­рек­тор му­зея вспо­ми­нал: "Ког­да по­яви­лись эти со­об­ще­ния, вол­не­ние ох­ва­ти­ло и пуб­ли­ку и уче­ных. Пов­сю­ду: в до­мах, на ули­цах, в поч­то­вых ка­ре­тах и же­лез­но­до­рож­ных ва­го­нах толь­ко и бы­ло раз­го­во­ров, что о Трое. Удив­ле­ние и лю­бо­пыт­с­т­во ох­ва­ти­ло всех".

    Темпы, ко­то­ры­ми осу­щес­т­в­ля­лась эта ре­во­лю­ция, не­из­мен­ный ус­пех Шли­ма­на, сам он - не то ку­пец, не то уче­ный, дос­тиг­ший, од­на­ко, по­ра­зи­тель­ных ус­пе­хов и на том и на дру­гом поп­ри­ще, "рек­лам­ный ха­рак­тер" его пуб­ли­ка­ций - все это шо­ки­ро­ва­ло весь уче­ный мир, и в пер­вую оче­редь нем­цев. Что­бы пред­с­та­вить се­бе раз­мах вспых­нув­ше­го про­тив не­го мя­те­жа, дос­та­точ­но вспом­нить, что в го­ды, ког­да де­ятель­ность Шли­ма­на уже раз­вер­ну­лась, выш­ло в свет 90 ра­бот, пос­вя­щен­ных Трое и Го­ме­ру, ав­то­ра­ми ко­то­рых бы­ли ка­би­нет­ные уче­ные. Ос­нов­ной огонь сво­их фи­лип­пик про­тив­ни­ки Шли­ма­на об­ру­ши­ли на его ди­ле­тан­тизм. Нам и в даль­ней­шем на про­тя­же­нии всей ис­то­рии ар­хе­оло­гии встре­тит­ся мрач­ная фи­гу­ра ар­хе­оло­га-про­фес­си­она­ла, ко­то­рый с ту­пой це­хо­вой ог­ра­ни­чен­нос­тью прес­ле­ду­ет тех, кто от­ва­жи­ва­ет­ся по­мыс­лить о но­вом прыж­ке в не­из­вес­т­ное. На­пад­ки на Шли­ма­на но­си­ли весь­ма серь­ез­ный ха­рак­тер. Имен­но по­это­му здесь сле­ду­ет при­вес­ти не­ко­то­рые вы­дер­ж­ки и ци­та­ты. Пер­вое сло­во пре­дос­тав­ля­ем од­но­му весь­ма оз­лоб­лен­но­му фи­ло­со­фу - Ар­ту­ру Шо­пен­га­у­эру:

    Это пре­неб­ре­же­ние ос­но­вы­ва­ет­ся на при­су­щем им низ­ком, гнус­ном убеж­де­нии, что ни один че­ло­век ни­ког­да серь­ез­но не возь­мет­ся за то или иное де­ло, ес­ли к это­му его не по­буж­да­ет го­лод, нуж­да или еще что-ни­будь в этом ро­де. Пуб­ли­ка вос­пи­та­на в том же ду­хе и по­это­му при­дер­жи­ва­ет­ся то­го же мне­ния. Она обыч­но с поч­те­ни­ем от­но­сит­ся к "спе­ци­алис­там" и с не­до­ве­ри­ем к ди­ле­тан­там. В дей­с­т­ви­тель­нос­ти же, на­обо­рот, для ди­ле­тан­та его де­ло - цель, а для спе­ци­алис­та оно всег­да лишь сред­с­т­во, и лишь тот с пол­ной серь­ез­нос­тью от­да­ет­ся де­лу, кто ин­те­ре­су­ет­ся им, кто за­ни­ма­ет­ся им con ашо­ге. Имен­но та­кие лю­ди, а не по­ден­щи­ки со­вер­ши­ли все ве­ли­кое".

    Недоверие спе­ци­алис­та к удач­ли­во­му аут­сай­де­ру - это не­до­ве­рие ме­ща­ни­на к ге­нию. Че­ло­век, иду­щий по ко­лее обес­пе­чен­но­го об­ра­за жиз­ни, пре­зи­ра­ет то­го, кто бре­дет по не­на­деж­ным зо­нам, кто "пос­та­вил на нич­то". Это през­ре­ние не­обос­но­ван­но.

    Отто фон Ге­ри­ке, ве­ли­чай­ший не­мец­кий фи­зик XVII сто­ле­тия, был по об­ра­зо­ва­нию юрис­том. Де­ни Па­пен был ме­ди­ком. Бен­д­жа­мин Фран­к­лин, сын прос­то­го мы­ло­ва­ра, не по­лу­чив ни гим­на­зи­чес­ко­го, ни уни­вер­си­тет­с­ко­го об­ра­зо­ва­ния, стал не толь­ко вы­да­ющим­ся по­ли­ти­ком (это­го дос­ти­га­ли лю­ди и с мень­ши­ми спо­соб­нос­тя­ми), но и ве­ли­ким уче­ным. Галь­ва­ни, че­ло­век, от­к­рыв­ший элек­т­ри­чес­т­во, был ме­ди­ком и, как до­ка­зы­ва­ет Виль­гельм Ос­т­вальд в сво­ей "Исто­рии элек­т­ро­хи­мии", был обя­зан сво­ему от­к­ры­тию имен­но про­бе­лам в сво­их зна­ни­ях. Фра­ун­го­фер, ав­тор вы­да­ющих­ся ра­бот о спек­т­ре, до че­тыр­над­ца­ти лет не умел ни чи­тать, ни пи­сать. Майкл Фа­ра­дей, один из са­мых зна­чи­тель­ных ес­тес­т­во­ис­пы­та­те­лей, был сы­ном куз­не­ца и на­чал свою карь­еру пе­реп­лет­чи­ком. Юли­ус Ро­берт Ма­йер, от­к­рыв­ший за­кон сох­ра­не­ния энер­гии, был вра­чом. Вра­чом был и Гель­м­гольц, ког­да он в двад­ца­ти­шес­ти­лет­нем воз­рас­те опуб­ли­ко­вал свою пер­вую ра­бо­ту на ту же те­му. Бюф­фон, ма­те­ма­тик и фи­зик, свои са­мые вы­да­ющи­еся ра­бо­ты пос­вя­тил воп­ро­сам ге­оло­гии. То­мас Зем­ме­ринг, ко­то­рый скон­с­т­ру­иро­вал пер­вый элек­т­ри­чес­кий те­лег­раф, был про­фес­со­ром ана­то­мии. Сэ­мю­эл Мор­зе был ху­дож­ни­ком точ­но так же, как и Да­гер. Пер­вый был соз­да­те­лем те­лег­раф­ной аз­бу­ки, вто­рой изоб­рел фо­тог­ра­фию. Одер­жи­мые, соз­дав­шие уп­рав­ля­емый воз­душ­ный ко­рабль - граф Цеп­пе­лин, Грос и Пар­се­валь, - бы­ли офи­це­ра­ми и не име­ли о тех­ни­ке ни ма­лей­ше­го по­ня­тия.

    Этот спи­сок мож­но про­дол­жить и при­ме­ни­тель­но к ис­то­рии той на­уки, ко­то­рой мы здесь за­ни­ма­ем­ся. Виль­ям Джонс, ко­то­ро­му мы обя­за­ны пер­вы­ми серь­ез­ны­ми пе­ре­во­да­ми с сан­с­к­ри­та, был не ори­ен­та­лис­том, а судь­ей в Бен­га­лии. Гро­те­фенд - пер­вый, кто рас­шиф­ро­вал кли­но­пись, был по об­ра­зо­ва­нию фи­ло­ло­гом-клас­си­ком; его пос­ле­до­ва­тель Ра­улин­сон - офи­це­ром и дип­ло­ма­том. Пер­вые ша­ги на дол­гом пу­ти рас­шиф­ров­ки иерог­ли­фов сде­лал врач То­мас Юнг. А Шам­поль­он, ко­то­рый до­вел эту ра­бо­ту до кон­ца, был про­фес­со­ром ис­то­рии. Ху­ман, рас­ко­пав­ший Пер­гам, был же­лез­но­до­рож­ным ин­же­не­ром.

    Да, во вре­мя сво­их пер­вых рас­ко­пок Шли­ман до­пус­тил серь­ез­ные ошиб­ки. Он унич­то­жил ряд древ­них со­ору­же­ний, он раз­ру­шил сте­ны, а все это пред­с­тав­ля­ло оп­ре­де­лен­ную цен­ность. Но Эд. Ма­йер, круп­ней­ший не­мец­кий ис­то­рик, про­ща­ет ему это. "Для на­уки, - пи­сал он, - ме­то­ди­ка Шли­ма­на, ко­то­рый на­чи­нал свои по­ис­ки в са­мых ниж­них сло­ях, ока­за­лась весь­ма пло­дот­вор­ной; при сис­те­ма­ти­чес­ких рас­коп­ках бы­ло бы очень труд­но об­на­ру­жить ста­рые слои, скры­вав­ши­еся в тол­ще хол­ма, и тем са­мым ту куль­ту­ру, ко­то­рую мы обоз­на­ча­ем как тро­ян­с­кую".

    Бесспорно од­но: ес­ли в пер­вый год он вел се­бя на хол­ме Гис­сар­лык как маль­чик, ко­то­рый, стре­мясь уз­нать, как ус­т­ро­ена иг­руш­ка, раз­би­ва­ет ее мо­лот­ком, то че­ло­ве­ку, от­к­рыв­ше­му Ми­ке­ны и Ти­ринф, труд­но от­ка­зать в приз­на­нии его нас­то­ящим спе­ци­алис­том-ар­хе­оло­гом. С этим сог­ла­ша­лись в Дер­п­фельд и ве­ли­кий Эванс; пос­лед­ний, од­на­ко, с ого­вор­ка­ми.

    Коллекции Шли­ма­на бы­ли уни­каль­ны­ми. По его за­ве­ща­нию они дол­ж­ны бы­ли пе­рей­ти в соб­с­т­вен­ность той на­ции, "ко­то­рую, - как пи­сал Шли­ман, - я люб­лю и це­ню боль­ше все­го". В свое вре­мя он пред­ла­гал их гре­чес­ко­му пра­ви­тель­с­т­ву, за­тем фран­цуз­с­ко­му. Од­но­му рус­ско­му ба­ро­ну он пи­сал в 1876 го­ду в Пе­тер­бург: "Ког­да нес­коль­ко лет на­зад ме­ня спро­си­ли о це­не мо­ей тро­ян­с­кой кол­лек­ции, я наз­вал циф­ру 80 000 фун­тов. Но я про­вел двад­цать лет в Пе­тер­бур­ге, и все мои сим­па­тии при­над­ле­жат Рос­сии; пос­коль­ку я бы очень хо­тел, что­бы эта кол­лек­ция по­па­ла имен­но в эту стра­ну, я про­шу у рус­ско­го пра­ви­тель­с­т­ва 50 000 фун­тов и в слу­чае не­об­хо­ди­мос­ти го­тов да­же сни­зить эту це­ну до 40 000 фун­тов".





 

    И сно­ва зна­ко­мая кар­ти­на: кре­пос­т­ная сте­на Ти­рин­фа на­хо­дит­ся пря­мо на по­вер­х­нос­ти, она не скры­та под сло­ем зем­ли; по­жар прев­ра­тил ее кам­ни в из­вес­т­ку, а скреп­ляв­шую их гли­ну - в нас­то­ящий кир­пич: ар­хе­оло­ги при­ни­ма­ли ее за ос­тат­ки сред­не­ве­ко­вой сте­ны, и в гре­чес­ких пу­те­во­ди­те­лях бы­ло на­пи­са­но, что в Ти­рин­фе нет ни­ка­ких осо­бых дос­топ­ри­ме­ча­тель­нос­тей.

    Тиринф счи­тал­ся ро­ди­ной Ге­рак­ла. Цик­ло­пи­чес­кие сте­ны вы­зы­ва­ли во вре­ме­на ан­тич­нос­ти вос­хи­ще­ние. Пав­са­ний срав­ни­ва­ет их с пи­ра­ми­да­ми. Рас­ска­зы­ва­ли, что Про­итос, ле­ген­дар­ный пра­ви­тель Ти­рин­фа, приз­вал семь цик­ло­пов, ко­то­рые и выс­т­ро­или ему эти сте­ны. Впос­лед­с­т­вии та­кие же сте­ны бы­ли со­ору­же­ны в дру­гих мес­тах, преж­де все­го в Ми­ке­нах, что да­ло ос­но­ва­ние Эв­ри­пи­ду на­зы­вать Ар­го­ли­ду "цик­ло­пи­чес­кой стра­ной".

    Город воз­вы­шал­ся на из­вес­т­ня­ко­вой ска­ле, слов­но форт: сте­ны его бы­ли вы­ло­же­ны из ка­мен­ных бло­ков дли­ной в два-три мет­ра, а вы­со­той и тол­щи­ной в метр. В ниж­ней час­ти го­ро­да, там, где на­хо­ди­лись хо­зяй­с­т­вен­ные пос­т­рой­ки и ко­нюш­ни, тол­щи­на стен сос­тав­ля­ла семь-во­семь мет­ров. На­вер­ху, там, где жил вла­де­лец двор­ца, сте­ны дос­ти­га­ли один­над­ца­ти мет­ров в тол­щи­ну, вы­со­та их рав­ня­лась шес­т­над­ца­ти мет­рам.

    Здесь же явил­ся све­ту нас­то­ящий го­ме­ров­с­кий дво­рец с за­ла­ми и ко­лон­на­да­ми, с кра­си­вым ме­га­ро­ном (за­лом с оча­гом), с ат­ри­умом и про­пи­ле­ями. Здесь еще мож­но бы­ло уви­деть ос­тат­ки бан­но­го по­ме­ще­ния (пол в нем за­ме­ня­ла цель­ная из­вес­т­ня­ко­вая пли­та ве­сом в 20 тонн), то­го, в ко­то­ром ге­рои Го­ме­ра мы­лись и ума­щи­ва­ли се­бя ма­зя­ми. Здесь пе­ред зас­ту­пом ис­сле­до­ва­те­ля от­к­ры­ва­лись кар­ти­ны, на­по­ми­на­ющие сце­ны из "Одис­сеи", в ко­то­рых по­вес­т­ву­ет­ся о воз­в­ра­ще­нии хит­ро­ум­но­го, о пи­ре же­ни­хов, о кро­ва­вой бой­не в боль­шом за­ле.

    И он под­би­ра­ет один ар­гу­мент за дру­гим, что­бы до­ка­зать, что ему уда­лось на­пасть на след куль­тур­ных свя­зей ази­ат­с­ко­го или аф­ри­кан­с­ко­го про­ис­хож­де­ния, на след той ци­ви­ли­за­ции, ко­то­рая бы­ла рас­п­рос­т­ра­не­на на всем вос­точ­ном бе­ре­гу Гре­ции и на ос­т­ро­вах Эгей­с­ко­го мо­ря, центр ко­то­рой, ве­ро­ят­но, на­хо­дил­ся на ос­т­ро­ве Крит. Се­год­ня мы на­зы­ва­ем эту куль­ту­ру кри­то-ми­кен­с­кой. Шли­ман об­на­ру­жил ее пер­вые сле­ды, но от­к­рыть ее бы­ло суж­де­но дру­го­му ис­сле­до­ва­те­лю.

    По это­му по­во­ду Шли­ман при­во­дит в сво­ей кни­ге о Ти­рин­фе сло­ва не­ко­его док­то­ра Фаб­ри­ци­уса: "Мож­но пред­по­ло­жить, что всад­ник - это ис­кус­ный на­ез­д­ник или ук­ро­ти­тель бы­ков, ко­то­рый по­ка­зы­ва­ет свое мас­тер­с­т­во, свою го­тов­ность в лю­бую ми­ну­ту вспрыг­нуть на спи­ну разъ­ярен­но­го жи­вот­но­го, так же как это де­ла­ет упо­мя­ну­тый в из­вес­т­ном мес­те "Или­ады" ук­ро­ти­тель ло­ша­дей, ко­то­рый, уп­рав­ляя чет­вер­кой ко­ней, пе­реп­ры­ги­ва­ет на всем ска­ку со спи­ны од­ной ло­ша­ди на дру­гую". Это объ­яс­не­ние, к ко­то­ро­му, оче­вид­но, Шли­ман в то вре­мя ни­че­го не мог до­ба­вить, бы­ло, од­на­ко, не­дос­та­точ­но точ­ным. Но ес­ли бы Шли­ман прет­во­рил в жизнь то, к че­му он так час­то воз­в­ра­щал­ся в мыс­лях, и по­ехал на ос­т­ров Крит, он на­шел бы там неч­то та­кое, что, до­пол­нив эту кар­ти­ну, мно­гое бы по­яс­ни­ло и пос­лу­жи­ло бы вен­цом де­лу его жиз­ни.

    Но пре­пят­с­т­вия бы­ли ве­ли­ки. Прав­да, Шли­ман су­мел раз­до­быть пись­мен­ное раз­ре­ше­ние гу­бер­на­то­ра Кри­та, од­на­ко вла­де­лец хол­ма зап­ро­сил су­мас­шед­шие день­ги. Он по­же­лал ни бо­лее ни ме­нее, как 100 000 фран­ков, и толь­ко за эту сум­му сог­ла­шал­ся про­дать свой учас­ток. Шли­ман дол­го тор­го­вал­ся и в кон­це кон­цов сбил це­ну до 40 000 фран­ков. Од­на­ко, воз­в­ра­тив­шись на Крит с тем, что­бы под­пи­сать до­го­вор, он пе­рес­чи­тал чис­ло олив­ко­вых де­ревь­ев в сво­ем но­вом име­нии и, к сво­ему удив­ле­нию, об­на­ру­жил, что учас­ток от­ре­зан со­вер­шен­но не так, как это бы­ло ска­за­но в до­го­во­ре: вмес­то 2500 олив­ко­вых де­ревь­ев на учас­т­ке ока­за­лось все­го лишь 888. И тог­да Шли­ман от­ка­зал­ся от сдел­ки: тор­го­вец взял в нем верх над ар­хе­оло­гом. По­жер­т­во­вав ра­ди на­уки це­лым сос­то­яни­ем, он из-за 1612 олив­ко­вых де­ревь­ев ли­шил се­бя воз­мож­нос­ти ра­зыс­кать ключ к тем проб­ле­мам, ко­то­рые он сам же выд­ви­нул в хо­де сво­их от­к­ры­тий, но да­ле­ко не все из ко­то­рых су­мел раз­ре­шить.

    Рождественские праз­д­ни­ки 1890 го­да он хо­тел про­вес­ти вмес­те с же­ной и деть­ми. Его очень му­чи­ло раз­бо­лев­ше­еся ухо. За­ня­тый но­вы­ми про­ек­та­ми, он ог­ра­ни­чил­ся тем, что при про­ез­де че­рез Ита­лию про­кон­суль­ти­ро­вал­ся о сво­ей бо­лез­ни с дву­мя-тре­мя вра­ча­ми. Они ус­по­ко­или его. Но в пер­вый день Рож­дес­т­ва он упал пря­мо на ули­це, на Пьяц­ца дель Сан­та Ка­ри­та в Не­апо­ле, не по­те­ряв, прав­да, соз­на­ния, но ли­шив­шись ре­чи. Доб­рые лю­ди дос­та­ви­ли мил­ли­оне­ра в боль­ни­цу, од­на­ко там его от­ка­за­лись при­нять. Тог­да его от­п­ра­ви­ли в по­ли­цию. Здесь при нем об­на­ру­жи­ли ад­рес од­но­го из вра­чей. Вра­ча выз­ва­ли. Ког­да тот при­был, он опоз­нал па­ци­ен­та и пос­лал за дрож­ка­ми. Гля­дя на ле­жа­ще­го на по­лу че­ло­ве­ка в прос­той одеж­де, ко­то­рая ка­за­лась да­же бед­ной, ку­чер по­ин­те­ре­со­вал­ся, кто, соб­с­т­вен­но, бу­дет пла­тить. "Он бо­гач", - от­ве­тил врач и в до­ка­за­тель­с­т­во вы­та­щил из кар­ма­на боль­но­го ко­ше­лек, ту­го на­би­тый зо­ло­том.

    Тело его бы­ло при­ве­зе­но в Афи­ны. У его гро­ба сто­яли ко­роль и нас­лед­ный принц, дип­ло­ма­ти­чес­кие пред­с­та­ви­те­ли, гре­чес­кие ми­нис­т­ры, ру­ко­во­ди­те­ли всех гре­чес­ких на­уч­ных ин­с­ти­ту­тов. Пе­ред бюс­том Го­ме­ра бла­го­да­ри­ли они дру­га эл­ли­нов, че­ло­ве­ка, ко­то­рый сде­лал ис­то­рию Гре­ции бо­га­че на ты­ся­чу лет. У гро­ба его сто­яли же­на и де­ти - Ан­д­ро­ма­ха и Ага­мем­нон.

    Англичанин с го­ло­вы до пят, он был пол­ной про­ти­во­по­лож­нос­тью Шли­ма­ну. Эванс по­лу­чил об­ра­зо­ва­ние в Хар­роу, Ок­с­фор­де и Гет-тин­ге­не; ув­лек­шись рас­шиф­ров­кой иерог­ли­фов, он на­шел не­из­вес­т­ные ему зна­ки, ко­то­рые при­ве­ли его на Крит, где в 1900 го­ду он прис­ту­пил к рас­коп­кам; в 1909 го­ду он был наз­на­чен про­фес­со­ром ар­хе­оло­гии в Ок­с­фор­де. Мед­лен­но, но вер­но под­ни­ма­ясь по лес­т­ни­це ран­гов в на­уке, он на­ко­нец су­мел до­ба­вить к сво­ему име­ни "сэр". Ар­тур Эванс был от­ме­чен мно­ги­ми наг­ра­да­ми, в час­т­нос­ти в 1936 го­ду Ко­ро­лев­с­кое об­щес­т­во наг­ра­ди­ло его ме­далью Коп­лея; ко­ро­че го­во­ря, по все­му скла­ду сво­его ха­рак­те­ра и раз­ви­тию он был пол­ной про­ти­во­по­лож­нос­тью веч­но мя­ту­ще­му­ся, не­обуз­дан­но­му Шли­ма­ну. Од­на­ко ре­зуль­та­ты его ис­сле­до­ва­ний бы­ли не ме­нее ин­те­рес­ны­ми. Эванс при­был на Крит для то­го, что­бы убе­дить­ся в пра­виль­нос­ти сво­ей те­ории, ка­са­ющей­ся за­ин­те­ре­со­вав­ших его пись­мен­ных зна­ков, и не рас­счи­ты­вал за­дер­жать­ся здесь на­дол­го. Во вре­мя по­ез­док по ос­т­ро­ву он об­ра­тил вни­ма­ние на ог­ром­ные ку­чи щеб­ня и ру­ины - те са­мые, ко­то­рые в свое вре­мя ув­лек­ли и окол­до­ва­ли Шли­ма­на. И вот в один прек­рас­ный день Эванс ос­та­вил свою те­орию пись­мен­нос­ти и взял­ся за ло­па­ту. Это бы­ло в 1900 го­ду. Го­дом поз­же он объ­явил, что ему по­на­до­бит­ся по мень­шей ме­ре еще один год для то­го, что­бы рас­ко­пать все, что мо­жет пред­с­та­вить ин­те­рес для на­уки. Но он оши­бал­ся. На са­мом де­ле чет­верть ве­ка спус­тя он все еще про­дол­жал свои рас­коп­ки на том же мес­те.

    Воткнув зас­туп в зем­лю Кри­та, он встре­тил­ся с ос­т­ро­вом за­га­док.

Глава 8.

НИТЬ АРИАДНЫ

    Остров Крит рас­по­ло­жен в са­мой край­ней точ­ке ог­ром­ной гор­ной ду­ги, про­тя­нув­шей­ся из Гре­ции че­рез Эгей­с­кое мо­ре к Ма­лой Азии.

    Эвансу же бы­ло суж­де­но най­ти на Кри­те аф­ри­кан­с­кую сло­но­вую кость и еги­пет­с­кие ста­туи. Хо­зяй­с­т­вен­ное и эко­но­ми­чес­кое един­с­т­во свя­зы­ва­ло ос­т­ро­ва Эгей­с­ко­го мо­ря и обе мет­ро­по­лии. Мет­ро­по­лия в дан­ном слу­чае не оз­на­ча­ла ма­те­рик, кон­ти­нент, ибо очень ско­ро бы­ло ус­та­нов­ле­но, что нас­то­ящим ма­те­ри­ком (в том смыс­ле, что твор­чес­кое на­ча­ло ис­хо­ди­ло имен­но от­сю­да) был один из ос­т­ро­вов - Крит.

    Легендарный царь Ми­нос, сын Зев­са, один из мо­гу­щес­т­вен­ней­ших и прос­лав­лен­ней­ших влас­ти­те­лей, жил и цар­с­т­во­вал на этом ос­т­ро­ве.

    Своей об­щей пла­ни­ров­кой Кнос­ский дво­рец на­по­ми­нал двор­цы в Ти­рин­фе и Ми­ке­нах, бо­лее то­го, на­хо­дил­ся с ни­ми в яв­ном род­с­т­ве, нес­мот­ря на то что внеш­не он весь­ма от них от­ли­чал­ся. В то же вре­мя его ги­ган­т­с­кие раз­ме­ры, рос­кошь и прос­то­та лиш­ний раз под­чер­ки­ва­ли, что Ти­ринф и Ми­ке­ны мог­ли быть толь­ко вто­рос­те­пен­ны­ми го­ро­да­ми, сто­ли­ца­ми ко­ло­ний, да­ле­кой про­вин­ци­ей.

    Эванс, не ко­леб­лясь, объ­явил ми­ру, что на­шел дво­рец Ми­но­са, сы­на Зев­са, от­ца Ари­ад­ны и Фед­ры, вла­дель­ца ла­би­рин­та и хо­зя­ина ужас­но­го бы­ко­че­ло­ве­ка или че­ло­ве­ко­бы­ка - Ми­но­тав­ра.

    Жемчужиной мо­ря, дра­го­цен­ной гем­мой, вплав­лен­ной в синь не­бес, дол­ж­на бы­ла ка­зать­ся эта сто­ли­ца приб­ли­жа­ющим­ся к ос­т­ро­ву мо­ря­кам; ее ис­си­ня-бе­лые сте­ны, ее ко­лон­ны из из­вес­т­ня­ка, ка­за­лось, из­лу­ча­ли блеск рос­ко­ши и бо­гат­с­т­ва.

    Кто же поль­зо­вал­ся всем этим бо­гат­с­т­вом?

    Он на­шел сле­ды де­ятель­нос­ти че­ло­ве­ка, от­но­ся­щи­еся к од­но­му из са­мых ран­них пе­ри­одов, к не­оли­ту, то есть к то­му вре­ме­ни, ког­да ме­талл был еще не­из­вес­тен, а все ору­дия, вся ут­варь вы­де­лы­ва­лись из кам­ня. Эванс от­нес эти сле­ды к де­ся­то­му ты­ся­че­ле­тию до н. э. Дру­гие уче­ные ос­па­ри­ва­ют его мне­ние: они счи­та­ют эту да­ту сом­ни­тель­ной и от­но­сят на­ход­ки Эван­са к пя­то­му ты­ся­че­ле­тию. На чем ос­но­ва­ны все эти рас­че­ты, ка­кие дан­ные по­ло­жил в ос­но­ву сво­ей пе­ри­оди­за­ции Эванс?

    Цивилизация бы­ла на­ка­ну­не вы­рож­де­ния; ей на сме­ну шла не­у­ем­ная рос­кошь. В жи­во­пи­си, ко­то­рая рань­ше бы­ла под­чи­не­на оп­ре­де­лен­ным фор­мам, те­перь гос­под­с­т­во­ва­ло буй­ное свер­ка­ние кра­сок, жи­ли­ще дол­ж­но бы­ло слу­жить не толь­ко оби­телью - оно дол­ж­но бы­ло ус­лаж­дать глаз; да­же в одеж­де ви­де­ли лишь сред­с­т­во для про­яв­ле­ния утон­чен­нос­ти и ин­ди­ви­ду­аль­нос­ти вку­са.

    Теперь эта ста­рин­ная одеж­да при­об­ре­ла утон­чен­ный и изыс­кан­ный вид. Обыч­ное платье прев­ра­ти­лось в сво­его ро­да кор­сет с ру­ка­ва­ми, тес­но об­ле­гав­ший фи­гу­ру, под­чер­ки­вав­ший фор­мы и об­на­жав­ший грудь - те­перь, од­на­ко, уже из чув­с­т­вен­но­го ко­кет­с­т­ва. Платья бы­ли длин­ные, с обор­ка­ми, бо­га­той и пес­т­рой рас­ц­вет­ки, не­ко­то­рые узо­ры изоб­ра­жа­ли кро­ку­сы, вы­рас­та­ющие из вол­нис­той ли­нии - ус­лов­но­го изоб­ра­же­ния гор­но­го пей­за­жа; по­верх платья на­де­вал­ся пес­т­рый пе­ред­ник. На го­ло­ве да­мы но­си­ли вы­со­кий че­пец. И ес­ли сей­час у жен­щин в под­ра­жа­ние муж­чи­нам мод­ны ко­рот­кие во­ло­сы, то крит­с­кие жен­щи­ны бы­ли с ны­неш­ней точ­ки зре­ния свер­х­мод­ни­ца­ми, ибо они при­че­сы­ва­лись точ­но так же, как муж­чи­ны!

    Среди всех этих за­ме­ча­тель­ных ри­сун­ков, най­ден­ных Эван­сом ("Да­же на­ши ра­бо­чие чув­с­т­во­ва­ли их вол­шеб­ное оча­ро­ва­ние", - пи­сал он), вновь мель­ка­ет один, уже зна­ко­мый нам: изоб­ра­же­ние пля­су­на на бы­ке.

    Иное де­ло Эванс. Раз­ве не сто­ял он на зем­ле, на ко­то­рой цар­с­т­во­вал Ми­нос, по­ве­ли­тель Ми­но­тав­ра - чу­до­ви­ща с ту­ло­ви­щем че­ло­ве­ка и го­ло­вой бы­ка? Что го­во­рит об этом ле­ген­да?

    Через Крит­с­кое мо­ре пом­чал­ся ко­рабль…

    Черные па­ру­са раз­ве­ва­лись на мач­тах ко­раб­ля; под бе­лы­ми па­ру­са­ми дол­жен был Те­сей вер­нуть­ся до­мой, ес­ли за­мы­сел его удас­т­ся. Ари­ад­на, дочь Ми­но­са, уви­дев иду­ще­го на смерть ге­роя, по­те­ря­ла по­кой и сер­д­це. Она вру­чи­ла Те­сею меч и клу­бок ни­тей, что­бы он не за­пу­тал­ся в ла­би­рин­те; ко­нец ни­ти она дер­жа­ла в ру­ках, ког­да от­п­ра­вил­ся он к Ми­но­тав­ру. В ужас­ной схват­ке Те­сей одо­лел чу­до­ви­ще, бла­го­да­ря ни­ти на­шел об­рат­ную до­ро­гу и вмес­те с Ари­ад­ной и друзь­ями пос­пе­шил до­мой. Но так взвол­но­ван был он не­ожи­дан­ным спа­се­ни­ем, что по­за­был сме­нить па­ру­са. Эгей, отец его, уви­дев чер­ные па­ру­са, при­нял их за сим­вол смер­ти и, ре­шив, что сын его по­гиб, бро­сил­ся с вы­со­кой ска­лы в мо­ре.

    Чем ча­ще об­ра­ща­лись к ле­ген­де, тем боль­ше воз­ни­ка­ло воп­ро­сов; од­на­ко то, что в ле­ген­де со­дер­жа­лось зер­но ис­ти­ны, бы­ло не­ос­по­ри­мо: ла­би­ринт ле­жал у всех пе­ред гла­за­ми. Мож­но бы­ло при­нять и то пред­по­ло­же­ние, что ле­ген­дар­ная по­бе­да Те­сея бы­ла слиш­ком сим­во­ли­чес­ким изоб­ра­же­ни­ем по­бе­ды, одер­жан­ной при­быв­шим с ма­те­ри­ка за­во­ева­те­лем, ко­то­рый раз­ру­шил дво­рец Ми­но­са. Но то, что акт лич­ной мес­ти Ми­но­са, пот­ре­бо­вав­ше­го за сво­его уби­то­го сы­на нес­лы­хан­ные жер­т­воп­ри­но­ше­ния, мог пос­лу­жить при­чи­ной ги­бе­ли его цар­с­т­ва, пред­с­тав­ля­лось со­вер­шен­но не­ве­ро­ят­ным.

    Проблема про­ис­хож­де­ния и ги­бе­ли бо­га­то­го на­ро­да, на­се­ляв­ше­го в свое вре­мя Крит, и по­ны­не ос­та­ет­ся глав­ной проб­ле­мой для всех ар­хе­оло­гов, для всех уче­ных, за­ни­ма­ющих­ся древ­ней­шим пе­ри­одом ан­тич­ной ис­то­рии.

    Где та нить Ари­ад­ны, ко­то­рая по­мо­жет выб­рать­ся из это­го ла­би­рин­та "за" и "про­тив"?

    Столь же не­яс­ным, как про­ис­хож­де­ние на­ро­да, на­се­ляв­ше­го Крит, и его пись­мен­нос­ти, пред­с­та­ет ко­нец крит­с­ко­го цар­с­т­ва. Сме­лых те­орий здесь хоть от­бав­ляй. Эванс раз­ли­чал три яс­ные ста­дии раз­ру­ше­ния;

    Если мы бро­сим рет­рос­пек­тив­ный взгляд на ис­то­рию тех дней, мы уви­дим ко­чу­ющие ор­ды при­шель­цев с Се­ве­ра, из Ду­най­с­ких стран, а воз­мож­но, и из юж­ной Рос­сии, ко­то­рые втор­га­ют­ся в пре­де­лы Гре­ции, на­па­да­ют на ее го­ро­да, раз­ру­ша­ют Ми­ке­ны и Ти­ринф. Это втор­же­ние вар­вар­с­ких на­ро­дов все ши­рит­ся и в кон­це кон­цов при­во­дит к ги­бе­ли ци­ви­ли­за­ции. Нем­но­го поз­же мы ви­дим но­вые ор­ды, на этот раз до­рий­цев; они из­го­ня­ют ахей­цев, но са­ми в еще мень­шей сте­пе­ни, чем ахей­цы, спо­соб­ны при­нес­ти ка­кую-ни­будь куль­ту­ру; и ес­ли ахей­цы бы­ли гра­би­те­ля­ми, ко­то­рые все наг­раб­лен­ное об­ра­ща­ли в свою соб­с­т­вен­ность, ес­ли они все-та­ки бы­ли дос­той­ны упо­ми­на­ния в го­ме­ров­с­ких пес­нях, то до­рий­цы бы­ли прос­то-нап­рос­то раз­бой­ни­ка­ми, ко­то­рые уме­ли лишь раз­ру­шать; и все-та­ки с их при­хо­дом на­чи­на­ет­ся но­вая гла­ва в ис­то­рии Гре­ции.

    Эванс счи­тал, что раз­ру­ше­ние ми­ной­с­ко­го двор­ца дол­ж­но бы­ло быть след­с­т­ви­ем ка­ко­го-то при­род­но­го ка­так­лиз­ма. Клас­си­чес­кий при­мер по­доб­но­го про­ис­шес­т­вия - Пом­пеи. При рас­коп­ке Кнос­ско­го двор­ца Эванс нат­к­нул­ся на те же приз­на­ки вне­зап­ной и на­силь­с­т­вен­ной ги­бе­ли и раз­ру­ше­ния, что и д'Эльбеф и Ве­ну­ти у под­но­жия Ве­зу­вия: бро­шен­ные ору­дия тру­да, ос­тав­ши­еся не­за­вер­шен­ны­ми раз­лич­ные из­де­лия и про­из­ве­де­ния ис­кус­ства, вне­зап­но прер­ван­ная до­маш­няя ра­бо­та. У не­го сло­жи­лась своя те­ория, ко­то­рую ему бы­ло суж­де­но про­ве­рить на соб­с­т­вен­ном опы­те. 26 июня 1926 го­да в 21 час 45 мин. Эванс, ле­жа в пос­те­ли, чи­тал кни­гу; вне­зап­но он ощу­тил силь­ный под­зем­ный тол­чок. Его кро­вать сдви­ну­лась с мес­та, сте­ны до­ма дро­жа­ли. Кру­гом па­да­ли ка­кие-то пред­ме­ты, из оп­ро­ки­нув­ше­го­ся вед­ра ли­лась во­да. Зем­ля сна­ча­ла взды­ха­ла и сто­на­ла, а по­том взре­ве­ла так, слов­но ожил ле­ген­дар­ный Ми­но­тавр. Но тол­чок был неп­ро­дол­жи­те­лен, и, ког­да все ус­по­ко­илось, Эванс сос­ко­чил с кро­ва­ти вы­бе­жал на ули­цу. Он мчал­ся к двор­цу. Но, как ока­за­лось, его ре­кон­с­т­рук­ции с чес­тью вы­дер­жа­ли эк­за­мен: вез­де, где толь­ко бы­ло мож­но, он с са­мо­го на­ча­ла упот­реб­лял сталь­ные под­пор­ки и бал­ки. Од­на­ко во всех ок­рес­т­ных де­рев­нях и в сто­ли­це Кан­д­ли зем­лет­ря­се­ние про­из­ве­ло ужас­ные раз­ру­ше­ния.

    Вот, соб­с­т­вен­но, и все об Эван­се. Не­ко­то­рые не раз­де­ля­ют его воз­зре­ний. Бу­ду­щее вне­сет яс­ность в этот воп­рос. Не­сом­нен­но од­но; Эванс су­мел зам­к­нуть круг, пер­вые очер­та­ния ко­то­ро­го фа­на­тик Шли­ман уви­дел в Ми­ке­нах. Оба они - и Шли­ман и Эванс - бы­ли пер­во­от­к­ры­ва­те­ля­ми. Те­перь де­ло за ис­сле­до­ва­те­ля­ми: они дол­ж­ны най­ти нить Ари­ад­ны. Где заж­же­на лам­па, при све­те ко­то­рой тру­дит­ся бу­ду­щий рас­шиф­ров­щик крит­с­кой пись­мен­нос­ти? Лам­па, ко­то­рая спо­соб­на ос­ве­тить прош­лое, бо­лее трех ты­сяч лет ос­та­вав­ше­еся в тем­но­те?

    Казалось, Зит­тиг дос­тиг боль­шо­го ус­пе­ха: ему пер­во­му уда­лось пос­ле­до­ва­тель­но при­ме­нить в ра­бо­те над рас­шиф­ров­кой крит­с­ких пись­мен вы­ра­бо­тан­ную в хо­де двух ми­ро­вых войн ме­то­ди­ку де­шиф­ров­ки во­ен­ных шиф­ро­ван­ных со­об­ще­ний - сво­его ро­да ис­кус­ство или да­же на­уку, в ос­но­ве ко­то­рой ле­жит ста­тис­ти­чес­ки-ма­те­ма­ти­чес­кий ме­тод под­с­че­та. Для раз­ре­ше­ния проб­лем ан­тич­ной фи­ло­ло­гии он рас­шиф­ро­вал 11, а поз­д­нее 30 зна­ков так на­зы­ва­емо­го Крит­с­ко­го ли­ней­но­го пись­ма В.

    Античная фи­ло­ло­гия на­хо­дит­ся на­ка­ну­не окон­ча­тель­но­го раз­ре­ше­ния ин­те­ре­су­ющей ее проб­ле­мы, од­на­ко ее раз­ре­ше­ние ста­вит сра­зу же еще од­ну, го­раз­до бо­лее ши­ро­кую проб­ле­му пе­ред всей на­укой о древ­нос­ти: по­че­му, из ка­ких по­буж­де­ний на Кри­те - цен­т­ре са­мос­то­ятель­ной вы­со­ко­раз­ви­той куль­ту­ры за шес­ть­сот лет до Го­ме­ра пи­са­ли по-гре­чес­ки мес­т­ны­ми пись­ме­на­ми, на язы­ке на­ро­да, ко­то­рый в те вре­ме­на от­нюдь еще не был вы­со­ко­раз­ви­тым? Мо­жет быть, эти два язы­ка су­щес­т­во­ва­ли па­рал­лель­но? А мо­жет быть, не­вер­на вся на­ша древ­нег­ре­чес­кая хро­но­ло­гия? Не воз­ни­ка­ет ли сно­ва "проб­ле­ма Го­ме­ра"?